Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

бургундского. Теперь ее голова в съехавшем набок чепце безвольно покоилась на груди, а из приоткрытого рта вырывался мерный, хриплый храп. Короткая трубка так и осталась зажатой в ее узловатых пальцах.

Я долго смотрела на ее глубокие морщины, на въевшуюся в кожу пороховую гарь. Эта грубая, сквернословящая женщина с сердцем из чистого золота стала мне настоящей подругой. Она спасала меня от отчаяния, а Анабель — от солдатской жестокости. Мое сердце мучительно сжалось. Я не могла с ней попрощаться, не могла сказать ей правды.

Стараясь не шуметь, я стянула с себя суконный синий мундир, который служил мне верой и правдой все эти недели, и бережно, словно одеялом, укрыла им сгорбленные плечи старой маркитантки. Затем я достала из-за пазухи тяжелый кожаный мешочек — часть того спасительного запаса, что Василий Петрович хранил на самый черный день, — и осторожно опустила его в глубокий карман ее необъятной юбки. Серебряные монеты тихо звякнули. «Купи себе новую лавку в Париже, когда всё это закончится, моя дорогая Мадлен, — мысленно прошептала я, смахивая непрошеную слезу. — Выживи в этой безумной бойне. И прости меня за этот обман».

Я бесшумно спрыгнула с фургона в темноту, где меня уже ждала запряженная повозка. Василий Петрович и Жозеф, двигаясь с ловкостью заговорщиков, успели обмотать копыта лошадей тряпками, чтобы приглушить их цокот. Анабель, сжавшись в комочек, уже пряталась под рогожей на дне телеги.

Телега мягко тронулась с места. Мы медленно катились сквозь спящий лагерь, направляясь к дальней заставе. Каждая секунда казалась вечностью. Сердце колотилось так громко, что мне казалось, оно разбудит весь батальон.

Впереди, сквозь пелену тумана, замаячил тусклый желтый свет фонаря. Дозорный пост. Двое часовых, кутаясь в мокрые плащи, преградили нам путь, скрестив штыки. — Стой! Кто идет? Пароль! — хрипло окликнул один из них, поднимая фонарь. Свет выхватил из мрака наши лица.

Но солдаты знали нас слишком хорошо. Это были те самые ребята из третьей роты, которым я еще вчера щедро наливала горячий гуляш. — Ба! Да это же наша гражданка повариха! — удивленно протянул второй дозорный, опуская мушкет. — И господин конюх. Куда это вас несет на ночь глядя, да еще и в такую дрянную погоду?

Я набрала в грудь ледяного воздуха, заталкивая свой страх глубоко внутрь, и нацепила на лицо привычную маску деловитой, слегка раздраженной обозной хозяйки. — Куда-куда! По личному заданию капитана Жавура едем, вот куда! — бойко, с легким возмущением в голосе сообщила я, подавшись вперед. — Запасы вина на исходе, а в соседней деревне, говорят, у кюре в подвале остались нетронутые бочки. Капитан приказал обернуться к утру. Будете нас задерживать — сами пойдете ему объяснять, почему батальон завтра останется без пайковой чарки!

Этого оказалось более чем достаточно. Магическое имя сурового капитана Жавура действовало на солдат безотказно. Дозорные переглянулись, сочувственно поежились от холодного ветра и поспешно расступились, освобождая дорогу. — Давай, проезжай, гражданка. И прихвати там для нас пару бутылочек сверх нормы! — хохотнул часовой вослед.

Повозка скрипнула и выкатилась за пределы лагеря. Туман сомкнулся за нашими спинами, проглотив желтый свет фонаря. Мы вырвались. Мы наконец-то пересекли невидимую черту, отделявшую нас от республики.

Когда огни лагеря окончательно исчезли во мраке, а дорога пошла сквозь глухой, темный лес, напряжение, державшее меня струной все эти недели, внезапно лопнуло. Я сидела на козлах рядом с мужем, кутаясь в простой шерстяной плащ, и меня начала бить крупная, неудержимая дрожь. Это был не холод. Это была тяжелая, удушающая волна вины, которая накатила на меня совершенно внезапно.

Василий Петрович, чутко уловив мое состояние, передал вожжи Жозефу, обнял меня за плечи и привлек к себе. Его руки были теплыми и надежными. — Что тебя тревожит, душа моя? — тихо спросил граф, касаясь губами моего ледяного виска. — Мы свободны. Самое страшное позади.

Я судорожно вздохнула, глядя в непроглядную тьму впереди. — Мне кажется... словно мы их предали, Василий, — мой голос дрогнул и сорвался. — Мы ели с ними из одного котла, мы пели их песни. Тетушка Мадлен, эти солдаты на заставе... Они доверяли нам. А мы лгали им с первого до последнего вздоха, а потом просто сбежали, как воры в ночи, бросив их на верную смерть под пушками коалиции.

Граф помолчал, слушая мерный скрип колес и стук лошадиных копыт. Затем он мягко, но решительно приподнял мое лицо за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — Нет, Анна. Выбрось эти мысли из головы, — его голос звучал твердо, рассудительно и успокаивающе. — Мы не предатели. Мы были их случайными попутчиками в этой буре. Мы стали им добрыми друзьями на короткий миг: ты кормила их, я ухаживал за их лошадьми. Мы отдали им свой долг сполна. Но дальше у них свой путь, а у нас — свой.

Он погладил меня по щеке, стирая холодную дождевую каплю. — Их путь ведет к идеалам, которые уничтожили наш мир. Они идут за Робеспьером и Дантоном, идут проливать кровь во имя Республики. А наш путь ведет домой, к нашему сыну, к нашей семье. К тому же, любовь моя, помни главное: мы не давали им ни клятв, ни присяг. Мы лишь надели чужие маски, чтобы выжить, когда нас хотели убить. Маскарад окончен. Теперь мы снова можем быть собой.

Его слова, спокойные и мудрые, медленно, но верно снимали тяжесть с моей груди. Я прижалась к его плечу, закрыла глаза и впервые за долгое время позволила себе глубоко, свободно вздохнуть. Дождь прекращался, и сквозь разорванные облака на востоке, куда мы держали путь, начала пробиваться слабая, серая полоска рассвета.

глава шестьдесят восьмая

глава 68 Ничья земля и швейцарский кордон

Линии фронта в классическом ее понимании здесь, на восточных рубежах, просто не существовало. Границы государств стерлись, перепутались в кровавом хаосе бесконечного передвижения огромных армейских масс, обозов и толп беженцев. Это была серая, неприкаянная «ничья земля», пропитанная туманом и страхом.

Нашу украденную телегу мягко покачивало на глубоких ухабах размытой осенней дороги. Мы ехали в абсолютной, звенящей тишине. Спрятавшись под грубой, пахнущей пылью и сухим летним лугом рогожей, зарывшись с головой в колючее сено, мы боялись даже дышать. Я слышала лишь, как бешено колотится мое собственное сердце, отсчитывая секунды нашей призрачной свободы, да как тяжело дышат уставшие лошади, ведомые твердой рукой графа. Каждый хруст ветки под колесом казался мне выстрелом