Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Василий Петрович опустился прямо на землю рядом с нами, не заботясь о чистоте своего дорожного костюма. Он обхватил нас обоих своими сильными, надежными руками, прижимая к своей широкой груди, и я спиной почувствовала, как крупно и часто дрожат его плечи. Дипломат, не дрогнувший перед лицом гильотины, плакал вместе со своей семьей.

Над нашими склоненными головами ласково, умиротворяюще шумел осенний ветер в узловатых ветвях старых оливковых деревьев, словно напевая колыбельную. Где-то в глубине дома, услышав голоса, уже радостно причитала, всплескивая руками, наша русская кухарка Настя, спеша к дверям. А рядом с каретой робко, но невероятно светло и спокойно улыбалась Анабель. Девушка сжимала в руках свой узелок с вещами, с изумлением глядя на залитый солнцем фасад виллы и море на горизонте, понимая наконец, что ее долгое бегство окончено. Здесь ее никто не предаст и не обидит.

Долгий, липкий, казавшийся бесконечным кошмар остался там, далеко, по ту сторону заснеженных Альп. Мы были дома.

глава семьдесят первая

глава 71. Ночной совет и тайна короны

Вилла погрузилась в глубокий, безмятежный сон. Стихли радостные голоса, улеглась суета первых часов возвращения, и слуги давно разошлись по своим комнатам. Лишь за приоткрытым окном нашей спальни мерно, убаюкивающе шумело Тирренское море, да легкий ночной бриз шевелил пламя свечей в тяжелых серебряных канделябрах.

Я сидела перед туалетным столиком, расчесывая волосы, когда Василий Петрович подошел ко мне. Он не переоделся ко сну. На нем все еще был домашний халат, а лицо, освещенное неверным светом свечей, казалось напряженным и смертельно усталым. Государственный муж в нем сейчас брал верх над любящим, счастливым супругом.

Он положил руки мне на плечи, глядя на мое отражение в зеркале. — Нам нужно поговорить, Анна. Прямо сейчас, пока все спят и нас никто не услышит.

Я отложила гребень, чувствуя, как внутри мгновенно сжимается тугая, холодная пружина тревоги. — О чем, Василий?

Граф тяжело вздохнул, обошел кресло и опустился передо мной, взяв мои руки в свои. — О мальчике. О Шарле, — тихо, но непререкаемо произнес он. — Он не твой сын, милая. Мы оба прекрасно это знаем. Он — принц-наследник короны. Дофин Франции Людовик Карл.

Я попыталась вырвать руки, но муж удержал их крепко, хоть и бережно.

— Мы должны передать его королевской семье Неаполя, — продолжил Василий Петрович, и каждое его слово падало между нами тяжелым камнем. — Это наш долг. Я укрыл его от якобинцев, мы спасли ему жизнь, вывезя из Тюильри. Но теперь мы на безопасной земле. И поверь мне, Анна, как дипломату: уже сейчас трудно будет объяснить, почему мы год держим принца при себе, скрывая его от венценосных родственников.

— Нет... — выдохнула я, отчаянно мотая головой. Мой голос дрогнул, слезы застряли в горле. — Нет, Василий...

— Душа моя... — граф говорил мягко, умоляюще, но в его глазах читалась безжалостная политическая логика. — Королева Каролина — сестра Марии-Антуанетты, а его тетка родная. Кто лучше позаботится о Шарле? У нее есть дворцы, стража, влияние...

— Я лучше! — вырвалось у меня с такой материнской яростью, что пламя свечей испуганно метнулось в сторону. Я вскочила с кресла, оттолкнув его руки. — Я заботилась о нем! Я прятала его ,я дрожала над ним каждую секунду! Для неаполитанского двора он станет просто политической пешкой!

Василий Петрович медленно поднялся. Он подошел ко мне вплотную и ласково, с бесконечной нежностью погладил по щеке. В его глазах стояла глубокая, понимающая печаль. — Я знаю, у нас нет малыша и он тебе как родной, но последствия этого...

— Никаких последствий! — отрезала я, глядя прямо в его полные тревоги глаза. Страх потерять ребенка напрочь выжег во мне всякую покорность перед мужем и империей. — Мы усыновим его. Назовем своим, оформим бумаги. Жозеф будет молчать, он предан нам до гробовой доски. Больше никто об этом не знает и не узнает. Для всех он будет Шарль Воронцов!

Граф в отчаянии провел рукой по своим седеющим волосам.

— Но потом... А как же его настоящие родители? Когда коалиция освободит Людовика и Марию-Антуанетту из Тампля, они потребуют вернуть дофина!

Я замерла. В комнате воцарилась такая звенящая тишина, что было слышно, как с шипением капает воск. Я подошла к окну, посмотрела на черную гладь залива и произнесла слова, которые долгие месяцы носила в себе, как страшный, разъедающий душу яд.

— Никакого потом не будет, милый, — мой голос прозвучал абсолютно ровно, лишенный эмоций, отчего стал только страшнее. Я повернулась к мужу. — Король и королева умрут под ножом гильотины. Никто не попросит у нас Шарля.

Василий Петрович отшатнулся, словно я ударила его по лицу. Краска мгновенно схлынула с его щек, оставив лишь пепельную бледность.

— Короля и королеву казнят? Это невозможно! — хрипло выдохнул он. — Да, чернь бунтует, но поднять руку на помазанников Божьих... Убить монархов в центре цивилизованной Европы?! Вся коалиция сотрет Париж в порошок!

— Я знаю, что так и будет в следующем году, — твердо, глядя ему прямо в глаза, повторила я.

Это было не просто дурное предчувствие. Это было проклятое, невыносимо тяжелое знание будущего, с которым мне приходилось жить все эти месяцы. Я знала, что ждет монархов. И я знала страшную историческую судьбу настоящего дофина, замученного в башне Тампля сапожником Симоном, если бы мы его не подменили.

Граф Воронцов, один из самых проницательных дипломатов великой империи, растерянно мерил шагами просторную спальню. Мои слова прозвучали для него как безумное, еретическое пророчество, в которое его рациональный ум отказывался верить.

Он резко остановился передо мной, всплеснув руками.

— Невероятно! — воскликнул он жарким шепотом, хватаясь за голову. — Казнят короля... Это противоречит всему мироустройству! Анна, как мне тебя убедить?! Как мне доказать тебе, что мы не можем просто так оставить у себя наследника французского престола?!Кто взойдет на престол Франции?

Он смотрел на меня, ожидая ответа, умоляя вернуть ему здравый смысл. А я лишь упрямо сжала губы, скрестив руки на груди. Я знала правду, и я не собиралась отдавать своего сына. Ни королевам, ни политике, ни истории.

-Бурбонов много!-пожала плечами я.-Принц Орлеанский с сыновьями,да кто угодно.Все равно раньше 1814 года Бурбоны не вернутся...

Повисла тяжелая, звенящая тишина, в которой было слышно лишь шипение догорающей свечи и мерный, глухой шум морского прибоя