Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— До тех пор, пока на мачтах моих кораблей развевается британский флаг, мадам, французы не получат власть над Средиземноморьем, — жестко и безапелляционно отчеканил он. — Королевский флот — это плавучие деревянные стены Англии, и теперь эти стены защищают Неаполь. Мы перетопим их республиканские лоханки прежде, чем они успеют высадить на этот берег хотя бы одного своего грязного санкюлота. Даю вам слово британского офицера.

Искры будущей бури

Позже, когда мы сидели за роскошным, уставленным серебром и хрусталем столом в обеденной зале, я тайком наблюдала за этой удивительной, невозможной троицей.

Во главе стола восседал утонченный лорд Гамильтон, рассказывающий об очередном извержении Везувия. Рядом сидела блистательная, полная бьющей через край жизни Эмма, ее смех звенел колокольчиком над звяканьем приборов. А напротив — суровый, одержимый войной и долгом Горацио Нельсон.

Я заметила, как Нельсон смотрит на Эмму. В его взгляде сурового моряка, не привыкшего к женским чарам, читалось почти благоговейное изумление перед ее красотой. А Эмма, обожавшая героев и сильные характеры, ловила каждое его резкое слово. Между скандальной леди Гамильтон и флотоводцем уже тогда, за этим ужином, ощущалось странное, невидимое напряжение — летящие искры взаимного восхищения, которым в будущем суждено было разгореться в один из самых громких, трагических и страстных романов этого века.

Возвращаясь на нашу тихую, спящую виллу под покровом теплой итальянской ночи, Василий Петрович удовлетворенно откинулся на бархатную спинку сиденья в карете. Он снял перчатки и устало потер глаза.

— Англичане настроены решительно, Анна. Они не отдадут Средиземноморье без боя, — задумчиво произнес муж. Он отодвинул шторку и посмотрел на залив, где в лунном свете качались огромные, темные силуэты британских линейных кораблей, ощетинившихся десятками пушечных портов. — И пока эскадра Нельсона стоит у этих берегов, мы действительно можем спать спокойно. У революции много солдат, но у нее нет крыльев, чтобы перелететь через море, которое охраняет этот железный человек.

глава семьдесят пятая

Жестокая ирония и тайна красной тетради

— Не смей даже говорить об этом, слышишь? — голос Василия Петровича сорвался, потеряв свою всегдашнюю безупречную дипломатическую выдержку. Он упал на колени перед кроватью, сжимая мои пылающие, сухие ладони в своих руках. В его глазах, освещенных неверным светом ночника, плескался первобытный, неконтролируемый ужас. — Ты выжила в парижской мясорубке, ты прошла пешком через половину Европы! Какая-то простуда не смеет забрать тебя у меня сейчас, когда мы наконец-то обрели дом!

Но мне было страшно. Это была злая, поистине дьявольская ирония судьбы. Там, во Франции, шагая под ледяным осенним ливнем, по колено в чавкающей грязи, засыпая на гнилой соломе в дырявой брезентовой палатке, я ни разу даже не чихнула. Мой организм, мобилизованный животным страхом и инстинктом самосохранения, работал как швейцарские часы. А здесь, в безопасности, в натопленной неаполитанской спальне, на шелковых простынях, стоило мне лишь немного расслабиться, как болезнь нанесла предательский удар.

Обычный легкий кашель за несколько дней перешел в глубокий, раздирающий грудь бронхит. Каждый вдох давался с хрипом и болью, словно в легкие насыпали битого стекла.

— Обещай мне... — прохрипела я, заходясь в новом, мучительном приступе кашля, от которого на губах выступила кровь. — Обещай, Василий. Если я не выкарабкаюсь... эта тетрадь. Там вся правда. О том, откуда я знаю про гильотину, про короля... про тысяча восемьсот четырнадцатый год. Про то, кем я была до того, как очнулась в теле графини. Ты должен знать.

— Мне не нужна никакая правда без тебя! — в отчаянии воскликнул граф, прижимаясь лбом к моим горячим рукам. — Я не открою этот стол, Анна. Тебе придется самой рассказать мне все это, когда ты поправишься. Слышишь? Самой!

Бессилие светил медицины

На следующее утро мое состояние ухудшилось настолько, что Жозеф на самой быстрой лошади помчался в Неаполь, чтобы привезти личного медика короля Фердинанда.

В спальне запахло камфорой, уксусом и жжеными травами. Светила неаполитанской медицины, качая напудренными париками, собирались у моей постели консилиумами. Их методы, характерные для конца восемнадцатого века, пугали меня не меньше самой болезни:Врачи настаивали на том, чтобы выпустить «дурную кровь», усугубляя мою и без того критическую слабость. Мою грудь обкладывали обжигающими компрессами, оставлявшими на коже красные ожоги.Я покорно глотала отвратительные на вкус зелья, сваренные из толченого рога и сока опийного мака, чтобы хоть немного унять разрывающий легкие кашель.

Но ничего не помогало. Воспаление легких брало верх. Температура неумолимо ползла вверх, погружая меня в вязкий, липкий бред.

Двое суток я балансировала на тонкой грани между жизнью и смертью. Реальность смешалась с кошмарами.

Мне чудилось, что я снова стою на площади Революции, и тяжелый нож гильотины со свистом падает вниз, но вместо Марии-Антуанетты на эшафоте лежит мой маленький Шарль. Я кричала, пыталась бежать к нему, но ноги вязли в густой обозной грязи. Потом лица санкюлотов сменялись лицами врачей в белых халатах из моего настоящего, оставшегося где-то в двадцать первом веке, будущего. Они светили мне в глаза фонариком и качали головами под мерный писк мониторов...

И сквозь весь этот адский калейдоскоп я постоянно чувствовала одно — крепкую, прохладную мужскую руку, которая не выпускала мою ладонь ни на секунду. Василий Петрович не отходил от моей постели ни днем, ни ночью. Он сам поил меня с ложечки водой с лимоном, сам обтирал мое пылающее лицо мокрым полотенцем, не доверяя это даже преданной Бьянке.

Кризис наступил на третью ночь. Меня трясло так, что ходила ходуном массивная дубовая кровать. Я задыхалась, не в силах пробить спазм в бронхах. Граф, бледный как полотно, с почерневшими от недосыпа глазами, обхватил меня руками, прижав к своей груди, словно пытаясь поделиться собственным дыханием.

— Дыши, Анна. Ради Бога, дыши, — шептал он как молитву.

А затем, под утро, когда за окном запели первые неаполитанские птицы, спазм внезапно отступил. Жар, сжигавший меня изнутри, спал, оставив после себя лишь тотальную, опустошающую слабость. Я открыла глаза. Дышать было больно, но воздух наконец-то проходил в легкие.

Василий Петрович спал, сидя на стуле рядом с кроватью и положив голову на край моего матраса. Его рука все так же крепко сжимала мои пальцы.

Я слабо пошевелилась. Он мгновенно вскинул голову. Увидев, что мой взгляд прояснился, а дыхание стало ровным, он закрыл лицо руками, и его плечи беззвучно затряслись.

— Я же обещал тебе,