Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Это немедленно отразилось на нашей жизни. В тот же вечер Василий Петрович собрал всю семью в гостиной.

— Ни слова по-французски за пределами этих стен, — жестко, чеканя каждый слог, приказал граф, глядя на Жозефа и Анабель. — И даже здесь, на вилле, при слугах — только итальянский или русский. Одно неосторожное слово, один парижский прононс на улице может стоить вам свободы. Неаполь больше не безопасная гавань.

И он был абсолютно прав. Казнь Людовика XVI навсегда уничтожила надежду на мирное реформирование Южной Италии и запустила цепную реакцию внутреннего террора.

До этого страшного года неаполитанский двор заигрывал с идеями Просвещения. Королева покровительствовала философам, а в салонах открыто обсуждали трактаты Руссо. Теперь же всё изменилось. Власти осознали, что эти самые философские идеи привели парижскую чернь к эшафоту на площади Революции.

Корона нанесла упреждающий удар. По городу прокатилась волна жесточайших арестов. Интеллектуалы, молодые аристократы, университетские профессора — все, кто когда-либо состоял в масонских ложах или читал либеральные газеты, оказались под ударом. Любые кружки по интересам были немедленно объявлены «якобинскими заговорами». Неаполь стремительно погружался во мрак полицейского государства.

Был развернут колоссальный аппарат шпионажа. Доносы стали нормой. Соседи доносили на соседей, слуги — на хозяев.

Но самым страшным явлением стали лаццарони — беднейшие, необразованные слои Неаполя. Эти люди, отличавшиеся фанатичной религиозностью и слепой преданностью королю Фердинанду IV, восприняли казнь французского монарха как сатанинское святотатство. Вооруженные дубинами и ножами, они превратились в уличную инквизицию, агрессивную опору монархии. Они патрулировали рынки и площади, готовые растерзать любого, кто был одет слишком «по-французски» или кого просто подозревали в симпатиях к республике.

Анабель пришлось срочно менять концепцию своего салона. По совету Жозефа, она убрала с витрин любые намеки на «парижский шик», переименовав свои модели в «античные» и «римские», чтобы не привлекать внимания разъяренных лаццарони.

Мы привлекли Бьянку для тренировки в итальянском языке.Итальянский язык певуч и он близок по звучанию к русскому. Не надо напрягать носоглотку. Больше всего переменам в языке был удивлен маленький Шарль. Внезапно все стали говорить на непонятных для него языках.

На внешнеполитическом фронте Неаполитанское королевство официально разорвало все дипломатические и торговые связи с Францией. Василий Петрович часами пропадал в посольстве лорда Гамильтона — Неаполь готовился вступить в Первую антифранцузскую коалицию, отдавая свой флот под командование британцев для будущей осады Тулона.

Вечерами, уложив Шарля спать, я выходила на террасу. Залив, по которому скользили лунные дорожки, теперь ощетинился мачтами военных кораблей.

Ирония происходящего была столь чудовищной, что иногда мне казалось, я схожу с ума. Королева Мария Каролина проливала реки слез, объявляла войну и погружала собственную страну в паранойю ради мести за французскую корону. А в это самое время истинный, законный наследник этой короны, мальчик, чьим именем клялись монархи Европы, спал в соседней комнате, крепко обнимая плюшевого медведя, сшитого для него Анабель.

Он был здесь, совсем рядом, скрытый под именем Шарля Воронцова. И эта ложь, наше величайшее преступление против истории, была единственным, что сохраняло ему жизнь в этом сходящем с ума мире.

глава восемьдесят первая

Глава 81.Тень над Неаполем

Известие о казни королевы Франции потрясла двор Неаполя еще больше.Королева Каролина спряталась от всех,оплакивая сестру.

-А король пропадает все дни у любовницы.-сообщила Эмма Гамильтон.

На террасе особняка графа Воронцова пили кофе Анна,Эмаа,Бьянка и Аннабель.От Каролины Эмма перешла к свежим газетам.

-Пишут что в Париже рубят головы каждый день и всем аристократом.Даже женщинам.Революция всех уровняла...Говорят бедняжки через доверенных людей передают палачам кошельки с золотом...чтобы их тела после казни они не насиловали..

-О,боже...Анаббельпобледнела.

-Пишут что корзины с головами изгрызены изнутри.Первые минуты отрубленные головы еще живы...

Я чувствовала, как кровь отливает от лица, а в ушах начинает пульсировать тревожный, глухой звук — словно далекий барабанный бой, который сопровождал все мои кошмары о Париже. Эмма Гамильтон, как всегда, не знала меры. Она была увлечена своей собственной драмой, своей ролью вестницы катастрофы, не замечая, как ее слова ранят окружающих.

— Прекратите, мадам! — прошептала я, резко положив руку на запястье Эммы.

Аннабель, побелевшая до цвета слоновой кости, прижала руки к груди и тяжело, прерывисто дышала, словно у нее случился приступ удушья. Бьянка испуганно подскочила к девушке, поднося к ее лицу флакон с нюхательной солью.

Эмма умолкла, ее синие глаза на мгновение расширились от искреннего изумления. Она была так поглощена ужасом парижских новостей, что на секунду забыла, кто сидит перед ней. Она видела в нас лишь светских дам, а не тех, кто в буквальном смысле спасался из этого ада.

— Ох, простите меня, дорогая Аннабель! — Эмма немедленно сменила тон, став участливой и мягкой, как и подобает настоящей английской леди. Она отложила газету в сторону, словно та внезапно стала раскаленной. — Я не хотела вас пугать. Просто... просто это безумие там, во Франции, оно не укладывается в голове. Наш мир рушится, и мы все боимся, что осколки заденут нас.

Я глубоко вздохнула, стараясь успокоить колотящееся сердце.

— Эмма, газета — это не лучшее чтение для дам в такой день, — тихо заметила я. — Королева Каролина убита горем из-за гибели сестры. Неужели вы думаете, что стоит множить эти слухи? Париж превратился в выгребную яму, где человеческая жизнь ничего не стоит. Зачем же нам превращать наш сад в эшафот?

Эмма грустно кивнула, глядя на залив, где в бирюзовой воде отражалось мирное небо. — Вы правы, Анна. Но вы видели, что творится во дворце? Каролина заперлась в своих покоях. А король... — она понизила голос, придвинувшись ближе, и в ее глазах блеснула привычная искра интриганки. — Король Фердинанд словно не замечает, что мир катится в пропасть. Он пропадает у своей любовницы, охотится, ест, смеется, будто это не его жена оплакивает сестру, убитую якобинцами. Неаполь как пороховая бочка, а он ищет развлечений.

Я обменялась тревожным взглядом с Бьянкой. Ее глаза выражали немой вопрос: «Что если война придет сюда? Что если нам снова придется бежать?»

— Это форма защиты, Эмма, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. — Если начать думать обо всем ужасе, который творится там, в Париже, можно сойти с ума.

Я посмотрела на Аннабель, которая медленно приходила в себя, сжимая в руках кружевной платок. В ее глазах застыл немой вопрос, тот самый, который мучил меня все эти месяцы.

—