Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

глава семьдесят девятая

Глава 79: Запоздалые вести и приговор веку

Новости в Неаполь добирались медленно. Они плыли на попутных торговых судах, тряслись в почтовых каретах по разбитым зимним дорогам Италии и ложились на наш стол с мучительным, зловещим опозданием. Пока мы наслаждались мирными вечерами и слушали рождественские колокола, в заснеженном Париже уже вершилась история, навсегда меняющая облик мира.

В конце января Василий Петрович принес в гостиную целую стопку свежих, пахнущих сырой типографской краской европейских газет. Его лицо было бледным, как мраморная крошка на наших садовых дорожках, а руки, привыкшие держать государственные печати, едва заметно дрожали.

— Ты была права, Анна... Господи Всемогущий, ты была права во всем, — глухо произнес он, опускаясь в кресло и бросая газеты на столик. — Читай.

Я взяла в руки шуршащие листы. Сухие, газетные строчки били наотмашь, восстанавливая хронологию кошмара, который мы чудом избежали.

Хроника немыслимого суда

События во французской столице развивались с пугающей, неотвратимой быстротой. Из разрозненных репортажей перед нами выстраивалась картина беспрецедентного судилища над помазанником Божьим:

10 декабря: Национальный Конвент официально начал суд над низложенным королем Людовиком XVI, которого теперь презрительно именовали «гражданином Луи Капетом».

11 декабря: Король лично предстал перед Конвентом. Газетчики описывали его спокойствие и достоинство, с которым он слушал обвинительный акт.

26 декабря: Людовик появился в Конвенте во второй раз. Его защиту блестяще и отчаянно представил адвокат Раймон де Сез. «Я ищу среди вас судей, а вижу лишь обвинителей», — приводили газеты слова отважного защитника.

27–28 декабря: В Конвент было внесено предложение спасти монарха, передав вопрос о его судьбе на всенародное голосование — апелляцию к народу. Но тут на трибуну поднялся Робеспьер.

Я зачитала вслух цитату Недокупного, от которой по спине пополз ледяной холод:

«Людовик должен умереть, чтобы нация могла жить».

Конвент, запуганный якобинцами и ревущей толпой на трибунах, отклонил предложение о референдуме. Ловушка захлопнулась.

Василий Петрович закрыл лицо руками, слушая, как я зачитываю последние, самые страшные новости января.

15 января: Конвент вынес свой вердикт. 707 голосами Людовик XVI был объявлен виновным в заговоре против общественной свободы и безопасности нации. Против не проголосовал ни один человек. Ни один!

17 января: Голосование о мере наказания длилось изматывающе долго — 21 час непрерывного поименного опроса депутатов. Цифры, напечатанные жирным шрифтом, казались насмешкой дьявола. 361 депутат проголосовал за безоговорочную смертную казнь. И 360 — против (включая тех 26, кто голосовал за смерть, но с последующим помилованием или отсрочкой).

Перевес всего в один единственный голос. Один голос решил судьбу тысячелетней монархии и отправил короля на эшафот. Последнее обращение Людовика к народу Конвент отверг.

Истерика двора и разрушенный мир

— Один голос, Анна, — прошептал граф, глядя в пустоту отсутствующим взглядом. Его дипломатическая картина мира, основанная на незыблемости договоров и божественном праве королей, рушилась прямо на глазах. — Они убивают монарха с перевесом в один голос, словно решают судьбу проворовавшегося клерка. Это невозможно осознать. Мой разум отказывается это принимать.

Я молчала, сжимая в руках газету. Мне было страшно. Одно дело — знать о событиях из учебников истории, воспринимая их как далекий, абстрактный факт. И совершенно другое — читать эти новости, зная, что в этот самый момент, где-то в сырой парижской тюрьме, живой человек прощается со своей женой и детьми, готовясь к встрече с палачом Сансоном.

— Неаполь гудит, словно растревоженный улей, — продолжил Василий Петрович, вставая и нервно прохаживаясь по гостиной. — В городе паника. Но то, что творится в королевском дворце... это не поддается описанию.

Действительно, слухи из Палаццо Реале долетали до нас со скоростью лесного пожара. Королевский двор бился в настоящей, непритворной истерике.

Королева Мария Каролина, сестра Марии-Антуанетты, узнав о результатах голосования, упала в глубокий обморок, из которого лекари с трудом вывели ее кровопусканием. Придя в себя, она кричала так, что было слышно в дальних покоях дворца, проклиная французов и требуя от своего мужа, короля Фердинанда, немедленно объявить республике тотальную войну без пощады и пленных. Дипломатические приемы были отменены, во дворце закрыли зеркала, предчувствуя неизбежную весть о самой казни. Эмма Гамильтон не отходила от постели рыдающей королевы, а британский адмирал Нельсон, как говорили, клялся отомстить за каждую слезу Марии Каролины.

Василий Петрович остановился у окна, за которым сияло ослепительное, совершенно беззаботное итальянское солнце.

— Ты знала, — он обернулся ко мне. В его голосе больше не было сомнений, только глубокий, почти мистический трепет. — Ты знала, что они его приговорят. И ты знаешь, что будет с ней... с Марией-Антуанеттой.

— Да, — тихо ответила я, глядя на свои сцепленные до побеления костяшек пальцы.

— Шарль... — граф вдруг побледнел еще сильнее, осознав весь масштаб нашего поступка. — Если бы мы не вынесли его оттуда... Если бы он остался в Тюильри... О, Господи.

Василий Петрович стремительно пересек комнату, опустился передо мной на колени и уткнулся лицом в мои колени, тяжело, прерывисто дыша. Я гладила его по седеющим волосам. Европа погружалась во мрак, но мальчик, ради которого мы прошли сквозь ад, играл в залитом солнцем саду. И в этот момент я поняла, что никакая история не властна над теми, кого мы любим, если нам хватает смелости бросить ей вызов.

глава восьмидесятая

Глава 80: Черный траур и эпоха паранойи

Весть о том, что голова короля Франции скатилась в корзину с опилками двадцать первого января тысяча семьсот девяносто третьего года, обрушилась на Неаполь не просто как политическая новость. Она обрушилась как библейская катастрофа, разорвавшая надвое само время. Безмятежный, залитый солнцем итальянский рай в одночасье превратился в растревоженный, парализованный ужасом улей.

Первой реакцией двора был абсолютный, парализующий шок, который стремительно перерос в слепую, сокрушительную ярость. Фактический лидер Королевства обеих Сицилий, властная и непреклонная королева Мария Каролина Австрийская, потеряла не просто зятя. Она потеряла часть своего мира. Судьба ее родной сестры, Марии-Антуанетты, запертой в парижской тюрьме, теперь не вызывала никаких иллюзий.

Во дворце воцарился черный, непроницаемый траур. Зеркала были занавешены плотным крепом, балы и театральные представления отменены. Мария Каролина, по свидетельству Василия Петровича, возвращавшегося с дипломатических аудиенций с потемневшим лицом, изменилась до неузнаваемости. Ее горе выковало из нее мстительную фурию.

В знак презрения к убийцам королева публично поклялась отомстить за смерть родственников и издала негласный, но строжайший указ: отныне французский язык, язык Дидро и Вольтера, на котором