Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

«Какая жестокая ирония, — размышляла я, крутясь перед огромным венецианским зеркалом в своей новой, невесомой тунике. — Революция, от которой я бежала в грязи и ужасе, подарила мне свободу не только политическую, но и физическую. Она разрушила наши дворцы, но разрушила и клетки, в которых веками томились женские тела».

Основой новой моды стал тонкий хлопок и индийский муслин. Это стоило значительно дешевле лионского шелка, а сшить такое платье античного кроя было в разы проще, чем конструировать сложнейшие архитектурные наряды рококо.

Из-за этого Неаполь охватила настоящая рождественская лихорадка. Внезапно весь старый гардероб знатных дам оказался безнадежно, немыслимо устаревшим. Надевать платья с фижмами теперь считалось признаком дурного тона и дремучей провинциальности.

Местные портнихи и модистки были буквально завалены заказами. В их тесных мастерских на виа Толедо круглосуточно горели свечи, стучали ножницы и шуршали рулоны импортного муслина. Бедные швеи спали по три часа в сутки, пытаясь одеть неаполитанский двор в подобие античных богинь к праздничным приемам.

Даже королева Мария Каролина, люто ненавидевшая французскую республику, на Рождество тысяча семьсот девяносто второго года появилась в салоне в свободном муслиновом платье с завышенной талией. Политика политикой, а отстать от парижской моды не могла позволить себе даже сестра Марии-Антуанетты.

глава семьдесят четвертая

глава 74

Британский щит и скандальная леди

Окунувшись в кипящий, пестрый водоворот неаполитанской дипломатической жизни, Василий Петрович не мог обойти вниманием своих главных союзников по зарождающейся антифранцузской коалиции. Британское посольство в Неаполе было не просто очередной дипломатической миссией, затерянной среди лимонных садов. Оно являлось настоящим политическим центром, нервным узлом, стягивающим к себе все нити сопротивления расползающейся республиканской заразе.

Вскоре мы получили официальное приглашение на торжественный прием к английскому посланнику, лорду Уильяму Гамильтону.

Его резиденция, роскошный Палаццо Сесса, возвышающийся над заливом, поражала воображение даже тех, кто привык к великолепию Версаля или Петербурга. Лорд Гамильтон оказался человеком утонченного, почти академического вкуса. Страстный вулканолог, коллекционер античностей и непревзойденный знаток искусства, он превратил свое жилище в настоящий музей. В анфиладах комнат мерцали древнеримские статуи, изящные этрусские вазы и куски застывшей лавы с Везувия. Сам сэр Уильям был сухощавым, удивительно элегантным джентльменом в летах, с безупречными, чуть суховатыми манерами и проницательным умом умудренного жизнью политика.

Но главным, самым ярким украшением его салона, затмевающим блеск свечей, мрамор богинь и бесценные античные кратеры, была его жена.

Скандальная леди и ее «Аттитюды»

Та самая леди Эмма Гамильтон, о которой мне еще весной взахлеб писала Бьянка и о которой теперь не переставая шушукались за веерами все знатные неаполитанские матроны.

Ее репутация бежала впереди нее, и сплетни, окружавшие леди Гамильтон, были одна скандальнее другой. Местные аристократки, кичащиеся своими древними гербами, с возмущением передавали друг другу факты ее биографии:

Низкое происхождение: Говорили, что урожденная Эми Лайон — дочь простого чеширского кузнеца, выросшая в угольной пыли и нищете.

Грязное прошлое: До того как стать леди, она успела побывать нянькой, служанкой, танцовщицей в сомнительном лондонском заведении и музой-натурщицей знаменитого художника Ромни.

Странный брак: В Неаполь ее привез племянник лорда Гамильтона, Чарльз Гревилл, чьей любовницей она была. Увязнув в долгах, Гревилл цинично «передал» ее своему богатому дяде в обмен на оплату векселей. А пожилый сэр Уильям, к изумлению всего европейского света, взял и женился на ней, сделав законной супругой британского посла.

Но стоило Эмме войти в гостиную, как все шепотки смолкали, а взгляды, как по волшебству, устремлялись только к ней. Юная, пышущая здоровьем, с водопадом роскошных каштановых волос, в которых путался свет канделябров, огромными, по-детски распахнутыми синими глазами и кожей, словно светящейся изнутри нежным перламутром. Она обладала поистине магнетическим, животным обаянием.

В ней не было ни капли чопорной английской сдержанности или придворной фальши. Она носила свободные, не сковывающие движений туники в античном стиле, наотрез отказываясь от корсетов. Эмма смеялась звонко, открыто, запрокидывая голову, двигалась с грацией дикой кошки и совершенно, абсолютно не стеснялась своего неаристократического происхождения. Даже королева Мария Каролина, женщина гордая и властная, пала жертвой ее очарования, сделав скандальную леди своей ближайшей подругой и наперсницей.

Едва заметив нас, она пересекла зал, нарушая все правила этикета.

— Графиня Воронцова! — Эмма подошла ко мне, протягивая обе теплые руки с искренней, почти детской непосредственностью. — Мы столько слышали о вашем невероятном спасении из Парижа! Это звучит как сюжет для романа. Вы должны рассказать мне всё, до самых мельчайших подробностей. Я восхищаюсь вашей храбростью, мадам!

Ее улыбка была такой лучезарной и обезоруживающей, что вся моя аристократическая сдержанность растаяла в одно мгновение. Позже, к восторгу гостей, она продемонстрировала свои знаменитые «Аттитюды» — живые картины. Набросив на себя несколько кашемировых шалей, она за считанные секунды принимала позы античных богинь, фурий и муз. То она была Медеей, готовой на убийство, то скорбящей Ниобой, то торжествующей вакханкой. Это было не просто позирование — это был настоящий театр одного актера, завораживающий и дерзкий.

Пока леди Гамильтон очаровывала меня и других гостей, Василий Петрович был поглощен серьезной, тихой беседой с другим гостем посланника. Человеком, чье присутствие в Неаполе имело для нашей безопасности куда больший вес, чем любые светские интриги и скандалы.

Хозяин морей

В дальнем, слабо освещенном кабинете лорда Гамильтона, склонившись над развернутыми на дубовом столе морскими картами Средиземноморья, стоял капитан британского флота (и будущий великий адмирал) — Горацио Нельсон.

Это был человек совершенно иного склада, нежели изнеженные, напудренные неаполитанские придворные. Худощавый, невысокий, с обветренным, задубленным морской солью лицом и пронзительным, почти лихорадочным блеском в светлых глазах. Он не блистал изящными манерами, но от него исходила невероятная, пульсирующая внутренняя энергия. В его угловатых, резких движениях, в его командном голосе чувствовалась стальная воля человека, рожденного для жестоких штормов и морских сражений.

Граф почтительно представил меня моряку. Тот отвлекся от карт, выпрямился и поклонился, смерив меня цепким, оценивающим взглядом человека, привыкшего смотреть в подзорную трубу.

— Мое почтение, мадам, — произнес Нельсон резковатым тоном. — Ваш супруг только что поведал нам о том кровавом безумии, что творится сейчас во Франции. Это не просто крестьянский бунт, это смертельная болезнь. И если ее не остановить каленым железом, она перекинется на весь континент, пожирая троны один за другим.

— Вы полагаете, Неаполь в безопасности, милорд? — спросила я, невольно поежившись от воспоминаний об армейских кострах и гуле парижской толпы. — Они уже в Бельгии. Что помешает им прийти сюда?

Флотоводец выпрямился, гордо заложив