Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

одной из самых оживленных торговых улиц Неаполя.Он нанял пару ловких местных швей, которые быстро работали иголкой, но нуждались в твердом руководстве и эскизах Анабель. Пользуясь дипломатическими каналами Василия Петровича, Жозеф свел девушку с лучшими торговцами, поставлявшими тончайший индийский муслин, ленты и шелк.

Так в Неаполе открылось скромное, но невероятно стильное ателье.

Лучшей рекламой для нового салона стали мы сами. Я и блистательная леди Гамильтон, с которой мы быстро сдружились на почве любви к новым силуэтам, начали появляться на светских приемах исключительно в платьях работы Анабель. Легкие, струящиеся наряды по последней парижской моде произвели фурор. Эмма, обожавшая быть в центре внимания, охотно рассказывала всем, кто именно сшил ей эту античную тунику.

Это принесло модистке первых знатных заказчиков. А не прошло и месяца, как случилось невероятное: Анабель официально пригласили во дворец.

Сама королева Мария Каролина, сестра Марии-Антуанетты, яростно ненавидевшая французскую революцию, не смогла устоять перед французским стилем и рекламой он своей новой подруги леди Гамильтон.. Она лично попросила нашу девочку о помощи в обновлении своего гардероба. Это был грандиозный, ошеломляющий королевский заказ, открывший все двери.

Моментально в салон Анабель выстроилась очередь из местных дам. Каждая графиня и маркиза желала одеваться у мастерицы, которую благословила сама королева. Золото потекло в кассу ателье настоящей рекой, и Анабель из бесправной беженки стремительно превращалась в состоятельную, уважаемую мадемуазель.

Однако этот ошеломительный успех имел и обратную, весьма житейскую сторону. Огромное количество работы, закупки тканей, общение с арендаторами и охрана выручки — всё это требовало мужского участия. Жозеф проводил в салоне Анабель очень много времени, помогая ей вести дела и защищая от ушлых итальянских дельцов.

Вскоре Бьянка, чья горячая кровь не знала полутонов, начала отчаянно ревновать мужа. Об этом она то и дело, сдерживая слезы, говорила мне при наших частых встречах на вилле.

— Мадам Анна, вы же видите, как он о ней печется! — жаловалась она, нервно теребя бахрому своей дорогой шали. — Он пропадает у нее целыми днями! Она молода, она теперь богата, она шьет для королевы, а я... я просто сижу дома с детьми.

Мне приходилось тратить немало сил, чтобы успокоить мою преданную подругу и остудить ее пыл.

— Бьянка, дорогая, ну что за вздор приходит в твою хорошенькую голову! — мягко, но уверенно убеждала я ее, беря за руки. — Это исключительно деловые отношения, и Жозеф выполняет приказ графа. Анабель талантлива, но совершенно не приспособлена к суровому миру коммерции. Без защиты твоего мужа ее бы давно разорили. Вспомни, через что они прошли вместе по дороге из Парижа. Жозеф относится к ней как к младшей сестре, а она видит в нем исключительно старшего брата и защитника. Его сердце и его жизнь принадлежат только тебе.

Бьянка тяжело вздыхала и покорно кивала, успокоенная моими словами. Но я видела по ее тревожному взгляду, что зерно сомнения, брошенное ревностью, извлечь из женского сердца не так-то просто.

глава семьдесят восьмая

Глава 78: Рождественский звон и тени будущего

Заканчивался тысяча семьсот девяносто второй год. Год, который перемолол в своих кровавых жерновах тысячи судеб, разрушил великую монархию и заставил нас пройти через настоящий, осязаемый ад. Но здесь, на нашей тихой вилле, залитой мягким светом свечей, царил абсолютный покой. Мы все были вместе, и это казалось главным чудом уходящего года.

В просторной гостиной, где жарко трещали оливковые поленья в мраморном камине, собралась вся наша удивительная, пестрая семья, сплоченная общим бегством и общим спасением. Мы сидели в глубоких бархатных креслах, наслаждаясь теплом, безопасностью и друг другом. В тонком венецианском хрустале искрилось золотистое французское шампанское — единственный привет из прошлой, мирной парижской жизни, который мы могли себе сейчас позволить без содрогания.

Только что завершился потрясающий рождественский ужин, и теперь со всех сторон неслись искренние, восторженные похвалы в адрес нашей кухарки. Настасья, раскрасневшаяся от жара печи и всеобщего внимания, смущенно теребила край своего безупречно накрахмаленного фартука, то и дело кланяясь.

— Право слово, Настасья, твоя утка с яблоками и этот невероятный медовый пирог затмили бы кулинарные изыски самого Тюильри! — с восхищением произнес Жозеф, салютуя ей бокалом. Бьянка, сидевшая рядом с мужем, согласно кивнула, с гордостью глядя на него и, казалось, напрочь забыв о своих недавних тревогах.

Рядом с кухаркой стоял ее муж, степенный Архип. Он сдержанно улыбался в густую бороду, всем своим видом показывая, что ни минуты не сомневался в талантах своей супруги. Анабель, одетая в прелестное платье собственного пошива из льдисто-голубого муслина, тихо смеялась, пригубив вина. С аккуратно уложенными волосами и легким румянцем на щеках она казалась сейчас не беглой забитой сиротой, а настоящей юной аристократкой.

Василий Петрович сидел совсем близко. Он протянул руку и мягко, надежно накрыл мою ладонь своей. В его глазах отражались блики каминного пламени и безграничная нежность человека, который едва не потерял всё, но смог удержать.

Я улыбалась им всем. Улыбалась, глядя на ожившую Бьянку, на сильного Жозефа, на сияющую Анабель и на своего мужа. Но глубоко внутри, за этой светлой праздничной маской, тяжелым пульсом билась темная, неотвязная мысль.

Заканчивался ужасный год. Но я знала: год следующий, тысяча семьсот девяносто третий, будет еще ужаснее. Мое проклятое знание истории безжалостно рисовало картины грядущих месяцев, нависая надо мной невидимым дамокловым мечом. Январский холод и эшафот на площади Революции, куда под барабанный бой взойдет король Людовик. Октябрьская промозглая слякоть и тряская телега, везущая поседевшую, униженную Марию-Антуанетту. Якобинский террор захлестнет Францию реками крови, превращая гильотину в ненасытный конвейер смерти, пожирающий не только аристократов, но и самих революционеров. Европа содрогнется, и эта война растянется на долгие, мучительные десятилетия.

Я крепче сжала руку мужа, словно ища у него физической защиты от собственных мыслей. Мы в безопасности. Шарль мирно спит наверху в своей детской кроватке, укрытый теплым одеялом, и ни один комиссар не придет за ним в ночи. Мы обманули историю.

В этот самый момент тишину ясного зимнего вечера прорезал первый густой, бархатный удар колокола из ближайшей церкви. К нему тотчас присоединился второй, третий, и вскоре над всем Неаполем, над темной, дышащей вечностью гладью Тирренского моря поплыл торжественный, всепоглощающий медный звон.

Рождество пришло в мир. Праздник безусловной надежды и света, упрямо пробивающегося сквозь любую, самую беспросветную тьму.

Я прикрыла глаза, слушая этот благовест, впитывая его каждой клеточкой своего существа, и, приподняв хрустальный бокал, тихо прошептала:

— Пусть все мы будем счастливы.