Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Я улыбнулась, чувствуя искреннюю благодарность к этой взбалмошной, но доброй женщине.

— Почему бы вам не поехать с нами, Эмма? — предложила я. — Вы могли бы посетить Богемию, отдохнуть от дворцовых интриг, попить целебных вод Карлсбада.

Эмма звонко, раскатисто засмеялась, и наваждение тревоги мгновенно спало с ее прекрасного лица. — Благодарю вас, моя милая графиня! — она театрально всплеснула руками. — Но я с таким трудом вырвалась на этот благословенный юг из промозглого, туманного Лондона, что мне еще совершенно не надоело тепло! Я останусь здесь, рядом со своим мужем... и с нашим храбрым адмиралом.

Куда большим потрясением для нас стало поведение Анабель. В самый разгар сборов, когда сундуки уже выстраивались в холле виллы, она пришла ко мне в комнату, бледная, с решительно сжатыми губами.

Она заявила, что бросает свое процветающее ателье на виа Толедо, отказывается от королевских заказов и уезжает вместе с нами.

Я была совершенно сбита с толку. Я была, безусловно, рада, что эта девочка, ставшая мне почти родной, останется с нами, но в то же время испытывала глубокое смущение.

— Анабель, дитя мое, — пыталась образумить ее я. — Ты же теряешь золотую жилу! Ты обрела здесь независимость, статус... Зачем тебе следовать за нами в добровольное изгнание?

Но девушка была непреклонна, твердя лишь о том, что ее место рядом с теми, кто спас ей жизнь.

Вечером, когда я поделилась своими сомнениями с мужем, Василий Петрович лишь снисходительно улыбнулся.

— Оставь ее, Анна. Деньги и статус — ничто, когда душе неспокойно, — философски заметил граф, раскуривая сигару. — Если она так привязана к нашему дому, пусть едет. В конце концов, у нас есть маленький сын. Что мешает нам взять под крыло и взрослую дочь? Удочерим ее? — полушутя добавил он.

Я рассмеялась, благодарная мужу за его безграничную доброту. Но истинная причина этого внезапного решения открылась мне уже на следующее утро, ударив наотмашь.

На следующий день я проснулась очень рано, еще до восхода солнца. Мне нужно было заехать в ателье Анабель, чтобы забрать оставшиеся отрезы заказанного муслина и помочь ей с упаковкой хрупких манекенов.

Улица виа Толедо была еще пуста и укутана сизой утренней дымкой. Дверь мастерской оказалась не заперта. Я удивилась,но тихо вошла внутрь, стараясь не разбудить помощниц, если они спали в задней комнате. Воздух пах дорогой тканью и розовой водой.

Я сделала шаг вглубь салона, между рулонами шелка, и замерла, словно громом пораженная.

В полумраке, у большого кроильного стола, стояли двое. Наш суровый Жозеф, племянник графа и законный муж Бьянки — бережно, но с отчаянной силой прижимал к себе Анабель. Его лицо было зарыто в ее светлые волосы, а она обхватила его за шею, беззвучно плача. Это не было объятием утешения. Это была сцена абсолютной, всепоглощающей страсти и глубокого горя, которую невозможно было истолковать двояко.

Моя корзинка с глухим стуком выскользнула из рук и упала на деревянный пол.

Они резко отшатнулись друг от друга. Лицо Анабель залилось краской стыда, она прижала ладони к пылающим щекам. Жозеф побледнел, его всегда прямая спина напряглась, но он не отвел взгляда. Он шагнул вперед, инстинктивно закрывая девушку собой.

— Анна... — хрипло выдохнул он, забыв в этот момент о субординации.

— Бьянка была права, — мой голос дрожал от смеси шока, горечи и обиды за обманутую подругу. — Боже мой... Бьянка всё видела, а я убеждала её, что она сошла с ума от ревности! Вы...

— Мы любовники, мадам, — жестко, с мучительной прямотой оборвал меня Жозеф. В его глазах читалась та же непреклонность, с которой он когда-то защищал нас от парижской толпы. — Это мой грех, моя вина и мое проклятие. Не смейте винить в этом её.

Анабель всхлипнула и, выйдя из-за его спины, упала передо мной на колени, цепляясь за подол моего платья.

— Простите меня... Умоляю, простите! — рыдала она. — Я пыталась бороться с этим, клянусь вам! Я хотела остаться здесь, в Неаполе, чтобы навсегда исчезнуть из их жизни, чтобы не разрушать их брак! Но когда я узнала, что он уезжает на север... Я поняла, что просто умру, если больше никогда его не увижу. Я бросила всё, только чтобы дышать с ним одним воздухом!

Я стояла в тихом ателье, глядя на двух людей, чьи судьбы сплелись в такой же тугой, болезненный узел, как и политика Европы за нашими окнами. У меня перехватило дыхание. Идеальная картина нашей спасенной семьи рухнула, разбившись о жестокую реальность запретной любви.

глава восемьдесят четвертая

Глава 84: Секреты полишинеля и прощение

Я стояла посреди своего будуара, все еще чувствуя на губах соленый привкус слез Анабель. Вернувшись на виллу, я не находила себе места, словно это я совершила страшное предательство. Вся моя картина мира, в которой Жозеф был образцом непоколебимой верности, а Бьянка — невинной страдалицей, разлетелась вдребезги.

Когда Василий Петрович вернулся из посольства, я, едва дождавшись, пока слуга закроет за ним дверь, выплеснула на него всю правду. Я говорила сбивчиво, заламывая руки, ожидая, что он придет в такой же ужас и немедленно призовет племянника к ответу.

Но реакция графа обескуражила меня до глубины души.

Он снял камзол, бросил его на спинку кресла и... весело, искренне рассмеялся. Это был не нервный смешок, а раскатистый, глубокий смех человека, который нашел в ситуации забавную иронию.

— Молодость, страсти... Ах, как я их понимаю! — произнес он, наливая себе бокал портвейна из хрустального графина. В его глазах плясали те самые озорные, мальчишеские искры, которые я видела в обозном лагере.

Я смотрела на него в полном онемении. — Василий, ты в своем уме?! — возмутилась я, подходя ближе. — Твой племянник разрушает семью! Он соблазнил невинную девушку у нас под носом, предав жену, которая ждала его, как святая! Но что нам делать теперь? Мы же не можем взять их всех вместе в Карлсбад! Это будет кошмар!

Граф спокойно отпил из бокала, наслаждаясь букетом, и посмотрел на меня с невозмутимостью сфинкса.

— Мы завтра выезжаем, душа моя. План остается неизменным. Наши люди, плюс Жозеф и Анабель.

— А Бьянка? — ахнула я. — Ты предлагаешь везти в одной карете жену