Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— Она тоже едет, — твердо ответил муж. — Жена следует за мужем — это секрет счастливой семейной жизни. К тому же, он должен быть рядом с детьми.

— Ты издеваешься? — я сжала кулаки, готовая устроить грандиозный скандал, первый за всё время нашего брака. Мой голос сорвался на крик. — Ты прикрываешь его низость!

Граф мгновенно стал серьезен. Улыбка слетела с его лица, уступив место холодной, прагматичной маске дипломата. Он поставил бокал на стол и подошел ко мне вплотную.

— Не суди слишком строго, Анна, — негромко, но веско произнес он. — Этот мир не делится только на черное и белое. И наша неаполитанская святая, Бьянка, тоже не без греха.

Я моргнула, не понимая, куда он клонит. — О чем ты говоришь?

— За тот год, что она жила здесь без мужа, оплакивая его и изводя нас своими слезами, у нее тоже был любовник, — спокойно, словно зачитывая дипломатическую сводку, произнес Василий Петрович. — Маркиз Бомпорто. Весьма состоятельный молодой человек, вхожий ко двору. Они встречались тайно, пока мы добирались из Парижа.

Земля ушла у меня из-под ног. Я опустилась в кресло, чувствуя, как комната начинает медленно вращаться. Бьянка. Моя Бьянка, которая рыдала на моем плече, клянясь в вечной любви к пропавшему мужу. Бьянка, которая изводила меня ревностью к Анабель.

— А Жозеф? — прошептала я, цепляясь за подлокотники. — Он... знает?

— Знает, — кивнул граф, подходя к окну. — Слуги всегда болтают, а неаполитанские слуги болтают громче всех. Иосиф узнал об этом через неделю после нашего возвращения. Вспылил, как и положено оскорбленному мужу и дворянину. Он хотел вызвать маркиза на дуэль, но я его отговорил.

— Отговорил? Как?!

— Я напомнил ему, что мы находимся в Неаполе на птичьих правах, — холодно пояснил муж. — Дуэль с местным аристократом привлекла бы к нам ненужное внимание полиции и гнев королевы. А нам нужно было любой ценой сохранить нашу тайну и тайну Шарля. Жозеф ради нас проглотил эту обиду. Но, как видишь, утешение он нашел довольно быстро в объятиях Анабель, которая полюбила его без памяти.

Я закрыла лицо руками. Это был какой-то безумный, порочный круг лжи, в котором я оказалась единственной, кто ничего не видел.

— А я только что узнала?! — я подняла на мужа полные обиды глаза. — Вы оба знали этот грязный секрет и молчали? Ты позволил мне выслушивать ее слезы, позволил успокаивать ее, когда она ревновала к Анабель, зная, что она сама предала его первой?!

Граф виновато развел руками. В его жесте не было раскаяния, лишь констатация факта.

— Прости, душа моя. Я государственный человек. Я привык хранить чужие тайны. К тому же, я берег твои нервы. Тебе и так досталось.

Я хотела обидеться, хотела накричать на него, выплеснуть всю свою ярость на этот лицемерный восемнадцатый век, где измены были нормой, а тайны ценились не дороже медного пятака. Я уже набрала в грудь воздуха для гневной тирады...

Но посмотрев в уставшие, бесконечно родные глаза мужа, я передумала. Этот человек прошел ради меня сквозь ад. Он ради меня рисковал жизнью, вынося принца из Тюильри. Он сутками не спал у моей постели, когда я умирала от воспаления легких. Какое мне, в сущности, дело до интриг Жозефа и Бьянки? Это их жизни, их грехи и их расплата.

Я шумно выдохнула, встала с кресла и обняла мужа, уткнувшись лицом в его плечо. От него пахло дорогим сукном и табаком — запахом безопасности.

— Завтра мы уезжаем, — глухо пробормотала я ему в камзол. — И пусть они сами разбираются со своим любовным треугольником. Главное, чтобы мы были подальше от этого неаполитанского сумасшедшего дома.

Василий Петрович крепко прижал меня к себе, поцеловав в макушку.

— Вот и умница. Карлсбад ждет нас. И поверь мне, там мы найдем тишину.

глава восемьдесят пятая

Глава 85: Императорская воля и рухнувшие надежды

Наше утро началось с хаоса, присущего любому большому переезду. Вилла гудела, словно растревоженный улей. В коридорах высились горы обитых кожей сундуков, слуги суетливо сносили вниз шляпные картонки, а Бьянка, с бледным и непроницаемым лицом, руководила упаковкой серебра. Я же ходила по пустым комнатам, мысленно прощаясь с этим домом, который стал для нас первым настоящим убежищем после парижского ада.

В голове пульсировала одна спасительная мысль: «Завтра. Завтра мы покинем эту пороховую бочку и скроемся в тишине богемских лесов».

Но судьба, как и большая политика, не терпит суеты смертных.

Звонкий хруст гравия на подъездной аллее заставил меня выглянуть в окно. Это был не наемный экипаж и не курьер. К парадному крыльцу нашей виллы, грациозно покачиваясь на рессорах, подкатила роскошная карета, на дверцах которой гордо сверкал позолоченный двуглавый орел Российской империи.

Дверца распахнулась, и на землю ступил человек, чье появление заставило притихнуть даже суетящихся слуг. Это был граф Андрей Кириллович Разумовский — действующий русский посол в Неаполе, блестящий дипломат, любимец женщин и один из самых влиятельных людей при дворе короля Фердинанда.

Я поспешила на террасу, на ходу поправляя выбившуюся прядь волос. Василий Петрович, уже успевший спуститься из кабинета, встречал гостя у самых ступеней.

— Графиня! — Разумовский, чьи манеры были отточены в лучших дворцах Европы, галантно склонился передо мной и запечатлел на моей руке легкий, почти невесомый поцелуй. От него пахло дорогим парфюмом и свежей типографской краской. — Вы, как всегда, прекрасны, словно сама неаполитанская весна. Но, боже мой, что за сундуки в холле? Куда это вы собрались бежать из нашего райского уголка?

— Здоровье супруги требует целебных вод Карлсбада, Андрей Кириллович, — спокойно, с безупречной дипломатической выдержкой ответил мой муж. — Мы планировали отбыть завтра на рассвете.

Разумовский выпрямился, и его лицо, секунду назад излучавшее светскую любезность, внезапно стало предельно серьезным. Из внутреннего кармана своего расшитого золотом камзола он извлек плотный конверт, скрепленный массивной сургучной печатью с вензелем Екатерины Великой.

— Боюсь, ваши планы на Карлсбад придется отложить, друг мой, — произнес Разумовский, протягивая пакет Василию Петровичу. В его голосе зазвучал металл государственной власти. — Матушка-императрица распорядилась иначе.

Я смотрела, как Василий Петрович ломает красный сургуч. В повисшей тишине этот звук показался мне оглушительным выстрелом. Граф пробежал глазами по строкам, написанным убористым писарским почерком, и его лицо окаменело.

— Я получил новое назначение, —