Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Мы должны помнить о своей жизни, — продолжила я, глядя на подруг. — Революция — это не только кровь. Это безумие, которое заражает умы. Если мы поддадимся этому ужасу, если будем обсуждать... — я запнулась, вспоминая детали газетной заметки, — ...детали палачей, мы сами станем частью этого кошмара. Давайте лучше поговорим о чем-то светлом. Например, о нарядах для следующего бала.

Эмма Гамильтон, чья натура требовала постоянной смены декораций, моментально подхватила эту мысль.

— Вы правы, Анна! Давайте поговорим о модах! Королева, несмотря на свое горе, требует новый гардероб с траурными тонами, и наша Анабель — ее главная надежда.

Но когда я осталась на террасе одна, проводив подруг, я снова посмотрела на оставленную Эммой газету. Там, среди заголовков, описывающих смерть королевы, я увидела строчку, от которой у меня перехватило дыхание: «Республика объявляет войну всем тиранам».

Я знала, что за Людовиком и Марией-Антуанеттой последуют другие. Я знала, что Неаполь, этот прекрасный, ленивый, пропитанный солнцем город, тоже станет полем битвы. И я знала, что наше счастье — здесь, на этой вилле, с нашими мужьями и детьми — это лишь затишье перед бурей, которая обязательно придет, чтобы испытать нас на прочность.

Я подошла к краю террасы и посмотрела на море. Где-то там, на горизонте, начиналась новая эра, и мне было страшно представить, сколько еще голов упадет в корзину, прежде чем мир обретет покой. Но мой маленький Шарль, игравший где-то в саду, был жив. И пока он был жив, я была готова бороться с самой историей.

глава восемьдесят вторая

глава 82.Дыхание гильотины и бегство в тишину

Кабинет, обитый темным деревом, казался мне в этот вечер тесной ловушкой. Свечи догорали, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени, которые в полумраке напоминали очертания палачей. Газеты из Парижа, доставленные с последним курьером, лежали на столе грудой окровавленных свидетельств.

Я перечитала последние строки вслух, и мой голос, сухой и ломкий, эхом отразился от высокого потолка: — «Свобода, какие преступления совершаются твоим именем!» — мадам Ролан крикнула это перед самой казнью. Она была одной из лучших, Василий. Образованная, смелая, искренне верившая в идеалы... И её не стало. Как не стало Филиппа Эгалите, как не стало Олимпии де Гуж.

Граф, стоявший у окна и вглядывавшийся в темноту залива, где покачивались на рейде корабли британской эскадры, медленно обернулся. Его лицо было изрезано глубокими морщинами усталости.

— Они переименовали собор Парижской Богоматери в Храм Разума, — глухо произнес он, не глядя на меня. — Разума! Они топчут алтари и уничтожают память, воспевая безликий идол. Это не Франция, Анна. Это какой-то коллективный кошмар, который пожирает сам себя. Вчера казнили жирондистов, завтра они сожрут якобинцев. Нет больше границ, нет больше законов.

Он подошел к столу и накрыл ладонью газету с перечнем казней.

— Не пора ли, душа моя, нам перебраться в наш милый Карлсбад? — он посмотрел мне в глаза с мольбой и решимостью. — В Неаполе становится душно.

Я замерла, вглядываясь в его лицо. — Душно? — переспросила я, хотя прекрасно понимала, что он имеет в виду.

— Да, душно, — подтвердил он, нервно сжимая края стола. — Неаполь превращается в пороховую бочку. Здесь паранойя королевы Каролины смешивается с фанатизмом лаццарони. Каждое утро начинаются аресты по доносам. Посмотри, что происходит вокруг: вчера арестовали профессора только за то, что он читал книгу, изданную в республиканской Франции. А нас... нас здесь слишком хорошо знают. Мы —не дипломаты, мы — свидетели. Здесь каждый второй доносит в полицию, чтобы выслужиться перед Фердинандом. А у нас — он.

Граф кивнул на дверь, за которой в своей спальне мирно спал маленький дофин, наш «Шарль».

— В Неаполе слишком много глаз, Анна. Адмирал Нельсон, леди Гамильтон, английские офицеры... они постоянно здесь, у нас на пороге. В Карлсбаде же... это курорт. О нас забудут. Там мы будем просто русской семьей, приехавшей лечить легкие после сырой зимы. Это лучшее прикрытие для человека, которого ищет весь мир.

Я задумалась, глядя на пламя свечи. Карлсбад... Богемские леса, тишина, воды, горный воздух. Там действительно было легко затеряться среди сотен таких же аристократов, спасающихся от европейской нестабильности. Там не было британского флота, там не было безумной королевы, жаждущей крови, там не было этой липкой неаполитанской шпионской сети.

— Ты прав, — наконец прошептала я. — Франция захлебывается кровью, и этот поток неизбежно зальет всю Италию. Нам нужно бежать, пока границы еще открыты.

— Жозеф уже подготовил бумаги, — добавил граф, и в его голосе прозвучало облегчение. — Мы оформим всё как частную поездку по состоянию твоего здоровья. Твой недавний бронхит станет нашей лучшей легендой. Никто не заподозрит, что за этим скрывается бегство.

Я встала и подошла к окну, встав рядом с мужем. Мы смотрели на огни Неаполя, на темную воду, где отражались звезды. В Париже в это время рубили головы, переименовывали соборы и окончательно сходили с ума, а мы, хранители маленькой, хрупкой тайны, собирались в путь.

— Когда мы уезжаем? — спросила я.

— Как только подготовим дом. Через неделю. — Он обнял меня за плечи, прижимая к себе. — Там, в Карлсбаде, будет тихо. Мы дождемся, пока этот шторм не утихнет... или пока не наступит 1814 год.

Я вздрогнула. Он помнил. Он помнил ту дату, которую я случайно назвала в порыве отчаяния.

— Пусть будет 1814, — согласилась я, закрывая глаза. — Главное — чтобы к тому времени мы все были живы.

Ветер с моря донес запах соли и гари от далеких вулканических огней Везувия. Казалось, даже сама земля чувствовала приближение великой катастрофы, ожидая своего часа. Мы уезжали, но я знала: от истории, как и от самого времени, убежать невозможно. Можно лишь спрятаться в её складках, надеясь на милосердие судьбы.

глава восемьдесят третья

глава 83.

Прощание с югом .

Наши неаполитанские знакомые были искренне изумлены нашим внезапным решением покинуть Италию. В их глазах это выглядело полным безумием: променять теплое, залитое солнцем побережье, покровительство двора и безопасность под сенью британских пушек на далекую, холодную Богемию.

Только леди Эмма Гамильтон, обладавшая поразительным чутьем на надвигающиеся бури, отнеслась к нашему отъезду с пониманием. Когда она приехала на виллу с прощальным визитом, в ее огромных глазах читалась не свойственная ей серьезность.

— Вы поступаете мудро, Анна, — негромко сказала