Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

баюкала дочь под мирным неаполитанским солнцем, и чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Революция, обещавшая свободу и равенство, окончательно превратилась в чудовище, пожирающее собственных детей и заставляющее хороших людей совершать непоправимое. И спастись от этого чудовища было уже почти невозможно.

глава пятьдесят вторая

глава 52.Дефицит, расставания и новые тайны

Голодные бунты и пустые прилавки заставили нас приспосабливаться к новым, пугающим реалиям. В то время как на улицах Парижа из-за горсти кофе могли проломить голову, кладовые нашего особняка постепенно пополнялись дефицитными товарами. Через одного знакомого депутата, месье Трюбо — человека изворотливого, обладающего нужными связями и не обремененного лишними принципами, — мне удалось сделать внушительные запасы. Теперь в наших подвалах хранились мешки с настоящим колониальным сахаром и кофейными зернами. В эпоху, когда бумажные деньги стремительно превращались в мусор, эти запасы гарантировали и сытость, и лояльность наших слуг.

Вскоре наш особняк покинул Мишель. Наш учтивый «конюх» с руками музыканта так и не поехал в Неаполь, как мы с ним мечтали той осенью. Ночью за ним прибыл надежный курьер, чтобы тайно вывезти юношу в Швейцарию — один из немногих оставшихся безопасных маршрутов для тех, за кем охотились радикалы.

Швейцарский канал вообще стал для нас спасательным кругом. Именно через швейцарского посланника, с которым мой муж водил давнюю дружбу, Василий Петрович теперь наладил почту. Мы снова могли тайно пересылать и получать письма из России, минуя жадную перлюстрацию новых революционных комитетов.

Но самым горьким событием тех дней для меня стал уход Прасковьи. Моя верная русская горничная, которая была со мной рядом в самые тяжелые и радостные моменты, однажды вечером вошла в мою спальню, робко теребя край передника. Заливаясь густым румянцем, она призналась, что полюбила французского лейтенанта и тот зовет ее с собой к месту новой службы, на юг.

— Отпустите, барыня... — она всхлипнула и попыталась упасть в ноги. — Жить без него не могу. Венчаться хотим, а потом сразу в Марсель отбываем.

У меня сжалось сердце. Отпускать ее в этот хаос, в чужую страну, готовящуюся к войне, было страшно, но удерживать силой — невыносимо жестоко. Я удержала ее за плечи, крепко обняла и дала свое благословение, снабдив на прощание щедрым приданым — звонким серебром, которое сейчас ценилось превыше всего. Прощание было долгим и слезным. Когда экипаж увез Прасковью навстречу ее новой, тревожной судьбе, я почувствовала себя так, словно лишилась последней частички домашнего, русского уюта.

Мое одиночество, впрочем, длилось недолго. Уже на следующий день Василий Петрович привел в мои покои новую прислугу.

Это была тихая, пугливая француженка по имени Анабель. На вид ей было не больше восемнадцати. Худенькая, почти прозрачная, с тяжелой копной пепельно-белокурых волос и огромными, испуганными глазами, она совершенно не походила на крестьянку или горожанку. Ее тонкие запястья, изящная линия шеи и то, как она держала спину, выдавали породу, которую не скроешь под простым платьем горничной. Было совершенно очевидно: перед нами еще одна аристократка, спасающаяся от гильотины под видом прислуги.

Я внимательно оглядела сжавшуюся в комочек девушку, стараясь не напугать ее еще больше, и подняла вопросительный взгляд на мужа.

— Рекомендации? — негромко спросила я.

Граф подошел ближе, ласково коснулся моего плеча и ответил с той непоколебимой уверенностью, которая не раз служила нам надежным щитом в эти страшные годы:

— Мое слово, душа моя. Эта девочка нас не предаст.

Приручить эту напуганную птичку оказалось непросто. Первые дни Анабель вздрагивала от каждого резкого звука, а стук дверного молотка заставлял ее бледнеть и вжиматься в стену. Я не стала загружать ее тяжелой работой, поручив лишь мелкие дела в моей спальне: расчесывать мне волосы по вечерам, подавать шаль или перебирать кружева.

И постепенно, в тишине моих покоев, нарушаемой лишь мирным потрескиванием дров в камине, лед растаял. Анабель начала говорить.

Сначала это были робкие, односложные ответы, но однажды, когда я похвалила ее изящную манеру укладывать мои волосы, девушка вдруг расплакалась. Упав на колени возле моего кресла, она наконец открыла мне свою страшную тайну.

Как я и подозревала, Анабель не имела ничего общего с сословием слуг. Она оказалась дочерью маркиза де Водрейль— наследницей древнего и гордого рода с юга Франции.

— Их убили прошлой осенью, мадам, — захлебываясь слезами, шептала она, уткнувшись пылающим лицом в мои колени. — Крестьяне подожгли наш замок. Папенька пытался их остановить, он вышел к ним совершенно безоружным... а маменьку растерзали прямо на ступенях парадной лестницы.

Я гладила ее по вздрагивающим худеньким плечам, чувствуя, как к горлу подступает ком ярости и жалости.

— Как же ты спаслась, дитя?

— Анри... наш старый, верный слуга. Он спрятал меня в пустой винной бочке, а ночью тайком вывез в телеге. Он укрыл меня в женском монастыре урсулинок. Я думала, что останусь там навсегда, приму постриг и буду до конца своих дней молиться за души родителей. Но потом пришли люди из Собрания.

Анабель содрогнулась, словно от сильного холода, вспоминая этот ужас.

— Они объявили, что монастырь теперь национализирован, что это «собственность нации». Всех монахинь просто выгнали на улицу, а обитель разграбили. Старый Анри снова нашел меня. Он сказал, что в провинции нас убьют, и наш единственный шанс — затеряться в большом Париже и найти старого друга моего отца.

Девушка подняла на меня заплаканные, полные отчаянной надежды глаза.

— Анри привел меня к дверям вашего особняка, мадам. Граф Воронцов сразу узнал меня.

Вечером, когда Анабель, утомленная слезами, уснула в своей комнатке, я спустилась в кабинет к Василию Петровичу. Муж стоял у окна, глядя на темные парижские улицы, освещенные тусклыми масляными фонарями.

— Она мне все рассказала, — негромко произнесла я, подходя к нему сзади и обнимая за плечи. — Дочь маркиза де Водрейль, потерявшая все.

Василий Петрович тяжело вздохнул и накрыл мои ладони своими.

— Маркиз был не просто моим знакомым, Анна. В молодости, когда мы еще верили, что мир можно изменить к лучшему шпагой, он десять лет прослужил в русской армии. Сражался под нашими знаменами, делил с нами хлеб, бивачный костер и порох. И именно в России он нашел свою судьбу. Он увез во Францию русскую жену.

Я ахнула, отступая на шаг. — Значит, мать Анабель была...

— Русской,Вяземская в девичестве.... — коротко кивнул граф, и его лицо помрачнело. — Да. В этой бедной, запуганной девочке, которая сейчас прячется в нашем доме под фартуком