Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

Париж буквально взорвался патриотическим энтузиазмом. На площадях забили барабаны, повсюду разворачивались вербовочные пункты, украшенные трехцветными флагами. Подвыпившие толпы распевали марши, требуя немедленно раздавить тиранов Европы. Но в нашем особняке этот энтузиазм никто не разделял.

На следующий день после оглашения декрета в кабинет графа тяжелым шагом вошел Жозеф. На его плечах тускло поблескивали новенькие капитанские эполеты, но лицо молодого человека было серым, а под глазами залегли глубокие тени.

— Поздравляю с повышением, мой друг, — мягко сказала я, подходя к нему. — Но вы совсем не выглядите обрадованным.

Жозеф снял шляпу и устало опустился в предложенное кресло.

— Чему радоваться, мадам Анна? — глухо ответил он, глядя в пол. — Мой батальон направляют на фронт. Мы приписаны к Рейнской армии генерала Люкнера. Выступаем через две недели.

В комнате повисла тяжелая пауза. Я живо представила себе Бьянку в далеком, солнечном Неаполе, баюкающую малышку и ждущую писем от мужа, которого вот-вот бросят в мясорубку европейской войны.

Василий Петрович нахмурился, подошел к своему массивному секретеру и достал оттуда чистый лист бумаги.

— Вы никуда не поедете, капитан, — спокойно и веско произнес граф, обмакивая перо в чернильницу. — Я не для того вытаскивал вас из-под пуль в июле, чтобы зимой вы замерзли где-нибудь под Страсбургом. Ваша жена и дочь ждут вас живым.

— Но приказ... — растерянно начал Жозеф.

— Оставьте приказы политикам, — отрезал Василий Петрович. — В военном министерстве сейчас такой же хаос, как и везде. У меня остались... скажем так, весьма влиятельные должники в штабе парижского гарнизона. Пара рекомендательных писем, немного золота в правильные руки — и ваш перевод в Рейнскую армию будет аннулирован из-за острой необходимости вашего присутствия в столице.

Жозеф порывисто вскочил, на его глазах блеснули слезы благодарности. Он был храбрым человеком, но мысль о том, что он может больше никогда не увидеть Бьянку, разрывала ему сердце.

— Ваше сиятельство,дядя ... я в неоплатном долгу перед вами.

— Оставим это, — граф махнул рукой, запечатывая письмо сургучом. — Будете служить в Париже. Хотя, боюсь, здесь скоро будет не безопаснее, чем на Рейне.

Жозеф мрачно кивнул, соглашаясь со словами мужа.

— Вы правы, граф. Остаться в столице — это благо для моей семьи, но сама служба превращается в сущий кошмар. Национальная гвардия больше не та.

— Что вы имеете в виду? — спросила я.

— Сентябрьский декрет, который ограничивал службу состоятельными гражданами, рухнул под давлением толпы, — с горечью произнес новоиспеченный капитан. — Теперь в Гвардию берут абсолютно всех. В наши ряды вливаются тысячи голодранцев из предместий — санкюлоты, подмастерья, вчерашние бродяги. Они не знают дисциплины, презирают офицеров и подчиняются только демагогам из радикальных клубов.

Жозеф посмотрел на нас тяжелым, пророческим взглядом.

— Оружие теперь в руках улицы, мадам Анна. И я боюсь, что очень скоро они повернут свои штыки не против внешнего врага, а против нас самих.

глава пятьдесят первая

Глава 51.Начало 1792 года: Вкус крови и горечь без сахара

Новый, тысяча семьсот девяносто второй год обрушился на Францию без милосердия, сразу показав свой жестокий оскал. Вместо праздничных надежд он принес с собой голод, страх и предчувствие большой европейской бойни.

Казалось бы, где Париж, а где далекие острова Карибского моря? Но в конце января до столицы докатились страшные вести с Сан-Доминго: там вспыхнуло небывалое по своей жестокости восстание рабов. Гаити пылало, плантации были уничтожены, и следствием этого колониального пожара стала мгновенная катастрофа в Париже.

Сахар и кофе исчезли с прилавков за считанные дни. То, что еще вчера было привычным утренним ритуалом, внезапно превратилось в недоступную роскошь. Цены взлетели до небес, а следом за ними взорвалось и терпение обозленного, измученного инфляцией народа. Двадцать третьего января улицы Парижа содрогнулись от продовольственных бунтов. Обезумевшие толпы, состоящие в основном из женщин и вооруженных пиками санкюлотов, начали громить бакалейные лавки, силой отбирая припрятанные запасы. Весь остаток зимы город лихорадило — крики грабителей и звон разбитых витрин стали привычным саундтреком наших бессонных ночей.

Но власть Собрания отвечала на хаос лишь новыми запретами.

— Мы оказались в мышеловке, Анна, — мрачно констатировал Василий Петрович за завтраком в первый день февраля, откладывая свежую прессу. — С сегодняшнего дня никто не имеет права перемещаться по стране без специального внутреннего паспорта.

Я поежилась, представив, как закрываются невидимые двери. Выбраться из Франции становилось все труднее, а для беглых аристократов это означало верную смерть. Тем более что девятого февраля Собрание, окончательно перестав играть в законность, выпустило декрет о полной конфискации собственности всех эмигрантов в пользу нации. Те, кто бежал от расправы, теперь лишались всего.

А из-за рубежа уже доносился лязг оружия. Седьмого февраля Австрия и Пруссия подписали в Берлине военную конвенцию. Европа официально объединилась, чтобы вторгнуться во Францию и защитить монархию. Война из страшной сказки превратилась в неминуемую реальность.

На этом фоне нервы у всех были натянуты до предела. В конце февраля в наш особняк зашел Жозеф. Он рухнул в кресло в кабинете графа, даже не сняв перепачканного грязью мундира. Лицо капитана Национальной гвардии осунулось, побледнело и казалось маской, вылепленной из серого воска. От него пахло пороховой гарью и застарелым потом.

Он долго молчал, уставившись в одну точку, пока я не налила ему бокал неразбавленного вина. Жозеф выпил его залпом, словно воду.

— Что стряслось, мой друг? — тихо спросил Василий Петрович.

Жозеф поднял на нас пустые, измученные глаза. — Бунты из-за зерна. Они вспыхивают повсюду. Вчера на севере, в Бетюне, толпа пыталась разграбить обозы с хлебом. Армия сошлась с народом в рукопашную... А сегодня мою роту бросили усмирять предместья. Они требовали хлеба, Ваше сиятельство. Женщины, старики, злые мужики с топорами. Они кричали, что мы защищаем спекулянтов. Они начали швырять в нас камни...

Голос Жозефа сорвался. Он сжал пустой бокал так, что побелели костяшки пальцев.

— Я приказал стрелять, — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Что поделать... Приказ есть приказ. Мы дали залп. Я видел, как падали люди, которых я клялся защищать.

Жозеф закрыл лицо руками.

— Я офицер, я должен поддерживать порядок. Но стрелять в голодных женщин... Но все это кончится плохо, Ваше сиятельство. Мы тонем в крови, и это только начало.

Я смотрела на согбенную фигуру юноши, чья юная жена сейчас