Пламя Парижа - Алексей Сергеевич Фирсов

— он горько усмехнулся. — Я сдал командование гвардией. Моя миссия выполнена, Конституция принята. Я планирую уехать в свое поместье в Оверни, к семье и сельскому хозяйству. Сажать капусту, как Диоклетиан.

Он попытался приосаниться, расправить плечи, но былой пыл, та искра, которая когда-то вела за ним полки, угасла. Передо мной стоял растерянный человек, который слишком поздно понял, что революция — это не благородный рыцарский турнир.

Я смотрела на него со смешанным чувством жалости и тревоги. Лафайет, наивный рыцарь свободы, отправлялся в изгнание на свою ферму, а циничный, лишенный иллюзий Талейран готовился отбыть в безопасный Лондон. Лучшие умы бежали от этой сцены, освобождая подмостки для тех, кто не будет знать ни жалости, ни сомнений.

глава сорок шестая

Глава 46. Парижская мода.

Глядя на себя в зеркало холодным осенним утром, я не могла не отметить, как разительно изменилось мое отражение. В 1791 году мода во Франции переживала стремительную политизацию и радикальное упрощение. Выходить на парижские улицы в том виде, в каком я блистала на приемах всего пару лет назад, было равносильно самоубийству — роскошный придворный стиль Версаля стал смертельно опасен, а его место прочно занял суровый «патриотический» костюм.

Но, признаться честно, для меня, женщины, помнящей комфортную одежду из другого века, это было величайшим облегчением!

Женский силуэт наконец-то стал стремиться к естественным линиям, избавляясь от неестественных, громоздких объемов эпохи рококо. Я с нескрываемым наслаждением забросила подальше ненавистные каркасы из китового уса, которые нелепо расширяли юбки по бокам — слава богу, панье окончательно исчезли из повседневной жизни. Жесткий, удушающий корсет тоже практически исчез из моего обихода, позволив мне наконец дышать полной грудью. Теперь вместо этих конструкций использовались лишь небольшие накладные подушечки сзади под юбкой, создающие мягкий французский силуэт en tournure.

Мой новый повседневный гардероб состоял из строгих платьев-рединготов, напоминающих мужской дорожный костюм, и изящных карако — коротких приталенных жакетов с юбкой. Дорогие ткани ушли в прошлое: роскошный шелк, парча, бархат и золотая вышивка уступили место простому сукну, шерсти и хлопку. В моду вошли полосатый хлопок, ситец и легкий муслин. Линия талии начала постепенно подниматься вверх, а глубокие декольте исчезли — лиф платья я теперь целомудренно драпировала пышно уложенным на груди белым шейным платком, который назывался фишю.

Изменилась и моя прическа. Громоздкие напудренные парики, бывшие некогда символом Старого порядка и аристократии, практически полностью вышли из повседневной моды. Пышные куафюры с каркасами канули в Лету, и мы перешли на более свободные, слегка завитые локоны, уложенные на античный манер. Я перестала пудрить волосы, так как в условиях постоянной нехватки хлеба в Париже использование пшеничной и рисовой пудры воспринималось обозленным обществом как преступление против народа. Мужчины и вовсе щеголяли с «патриотической головой» (tête patriotique), коротко стриженные и с натуральными волосами, что считалось верным признаком честного гражданина.

Гардероб моего мужа тоже претерпел изменения, став гораздо более строгим, темным и утилитарным, заимствуя элементы из стиля английских джентльменов и даже одежды рабочего класса. Василий Петрович сменил расшитые камзолы на английский фрак с высокой линией талии, узкими рукавами и большими отложными воротниками, сочетая его с коротким двубортным жилетом. Вместо привычной дворянской треуголки он теперь надевал высокую фетровую шляпу-цилиндр. И хотя состоятельная буржуазия все еще сохраняла традиционные короткие кюлоты с шелковыми чулками, под влиянием уличного движения санкюлотов мужчины начали массово переодеваться в длинные свободные брюки.

Но главным правилом новой моды были детали. Политическая символика стала главным аксессуаром любого костюма. Цветовая гамма нарядов изменилась — самым модным сочетанием стали цвета национального флага Франции. Перед выходом из дома я тщательно прикалывала к платью или шляпке сине-бело-красную кокарду — ее ношение стало абсолютно обязательным для демонстрации патриотизма. В моду также вошли пуговицы с революционными лозунгами, вроде «Закон и Король», а на шее у меня висел популярный нынче кулон — ювелирное украшение, изготовленное из осколка камня разрушенной Бастилии.

Смотря в зеркало, я видела идеальную, благонадежную гражданку новой Франции. И в этой удобной, непритязательной одежде без корсетов и пудры было так легко прятать свои истинные мысли от толпы, которая с каждым днем становилась все более непредсказуемой.

Я крутилась перед зеркалом,привыкая к наряду,когда вошел мой муж.

-Что скажешь,дорогой? Я похожа на оживший хлопковый матрас?

Василий Петрович улыбнулся и обнял меня.

-Ты прекрасно в любом наряди даже без него.

Тогда я попросила его подождать и с помощью Прасковьи быстро переоделась.

-Ого,моя милаяграфинечка,ты похожа на англичанку

-С моими круглыми щеками а ля рюс?!-я засмеялась.

Граф потратил на обновление моего гардероба кругленькую сумму в ассигнатах и бровью не повел.Бумажные деньги в его глазах не имели ценности.

глава сорок седьмая

глава47.Парижские ночи

Ноябрьский ветер с воем бился в высокие окна нашего особняка, швыряя в стекла пригоршни колючего дождя. В кабинете было тепло, но от новостей, которые приносили свежие газеты, веяло могильным холодом.

Василий Петрович сидел в своем любимом кресле у камина. В последнее время он читал прессу в мрачном молчании, и морщина между его бровями становилась все глубже.

— Они окончательно сошли с ума, — наконец произнес он, опуская на колени свежий номер столичной газеты. — Собрание решило играть с огнем.

— Что там? Новые декреты? — я отложила вышивку, предчувствуя недоброе.

— Девятого ноября они выпустили указ, касающийся эмигрантов, — голос мужа звучал сухо и жестко, но я улавливала в нем сдерживаемый гнев. — Всем аристократам, покинувшим Францию, приказано вернуться до первого января тысяча семьсот девяносто второго года.

— А если они откажутся?

— Тогда их имущество будет немедленно конфисковано в пользу нации, а сами они будут заочно приговорены к смертной казни как изменники. Смертный приговор за то, что люди спасали свои жизни, Анна!

Я содрогнулась. Мои мысли метнулись к Мишелю, нашему недавнему «конюху», который лишь на прошлой неделе тайно покинул Париж с выправленными Василием Петровичем документами, направляясь в спасительный Неаполь. Успел ли он пересечь границу до того, как этот безумный закон вступит в силу?

— Но ведь король должен утвердить этот декрет? — спросила я, цепляясь за остатки хваленой законности, в которую еще недавно так верил мой муж.

— Людовик попытался проявить твердость, — горько усмехнулся граф. — Одиннадцатого ноября он наложил свое конституционное вето на этот кровожадный декрет. Но, испугавшись гнева Собрания, он одновременно отправил публичное послание своим братьям, умоляя их вернуться во Францию, чтобы доказать лояльность короны