Простить, забыть, воскреснуть - Аньес Мартен-Люган

– Если тебе не помешает, я бы задержалась на недельку… Смогла бы хорошо продвинуться, а ты бы поскорее избавился от этой каторги.

Он повернулся ко мне спиной и стал копаться в своем барахле.

– Это очень хорошо, – помолчав, ответил он. – Я бы предпочел не слишком затягивать… Тогда давай приступим. Не помню, на чем я остановился. Тебе придется мне помочь.

Я была уверена, что он прекрасно знает, на чем остановился.

– На твоем решении присоединиться к Странствующим подмастерьям, – ответила я, делая вид, что поверила.

Он вернулся к работе, едва заметно улыбнувшись.

– Я тебе опишу этот период в двух словах, вряд ли он представляет интерес для твоего романа.

– Позволь мне самой оценить! Мне надо тебя хорошо узнать.

Он посмотрел на меня в упор.

– А я, Ребекка, когда я смогу расспросить тебя? Раскрывать перед тобой всю свою жизнь, ничего не зная о тебе, – это немного обескураживает.

– В моей жизни нет ничего интересного, поверь. Да и вообще это не наша тема!

– Позволь мне самому оценить. А вдруг я решусь ее описать?

Я рассмеялась, юмор и заинтересованность Лино порадовали меня. Судя по выражению лица, он остался горд своей удачной репликой.

– Ну, если ты настаиваешь… Но для начала давай пойдем дальше. Ты сможешь позже задать мне все вопросы, какие захочешь, – у нас впереди целая неделя.

Как я могла ему это пообещать? Его решительный взгляд подтверждал: он не забудет разузнать обо мне побольше. Зачем я взяла на себя такое неловкое обязательство? У меня, конечно, имелись некоторые заботы, но мне нечего было скрывать, и все же я была смущена тем, что мне придется рассказывать ему о своей жизни. Поэтому я сосредоточилась на главном:

– Странствующие подмастерья, поговорим о них.

– Это наверняка были самые прекрасные пять лет моей жизни… С ума сойти, я обязан этим гаду Джорджо…

– Джорджо… Ты его позже видел?

На его лице застыло выражение злости и одновременно печали.

– Не сейчас… мы еще поговорим о нем, обещаю… Разве что ты захочешь перескочить через некоторые периоды?

Он вопросительно вздернул брови. Я ответила ироничной улыбкой.

– И речи быть не может! Мне необходимо понять, какими были эти прожитые тобой пять лет. Они, несомненно, повлияли на дальнейшее…

Он сдался. А потом расплылся в широкой, почти детской улыбке. Хотя бы из-за нее я не пожалела, что отправила его в тот отрезок его жизни.

Впервые за все время, пока он рассказывал о себе, я видела его радостным, оживленным, разговорчивым. Знакомство с работой по дереву и с реставрацией стало для Лино настоящим открытием. Оказалось, у него действительно золотые руки, как и предполагал венецианец. Лино объяснил мне, что раньше бегло ознакомился с работой краснодеревщика и с особенностями реставрации старинной мебели и не почувствовал от этого никакой гордости. А потом начались годы его учебы в компании Странствующих подмастерьев. Можно сказать, что совместная жизнь и работа с коллегами по профессии его в определенной мере восстановила. Его принимали таким, как он есть, а не как сына своей матери. Его оценивали по справедливости. Он жил и учился бок о бок с людьми разного социального положения, разного происхождения и разного возраста, и ему казалось, что рядом с ними он не только многое узнает, но и растет. Многочисленные встречи помогали удерживать боль на расстоянии и не сбиваться с курса.

Он сжег мосты между собой и Альбаном, и ему было наплевать, что тому это совсем не нравится. Все эти годы он обходился краткими звонками или письмами тете, чтобы она не волновалась. Да, у него все в порядке, он жив, работает, путешествует, открыл для себя новое увлечение, делающее честь памяти его матери, но подходящее ему гораздо больше, чем карьера музейного хранителя. И все, что ему хотелось услышать в ответ, это подтверждение того, что Паолина в форме и что она со своего холма охраняет дом Элены. Но стоило тете приступить к подробностям из жизни Альбана, Лино сворачивал разговор или прекращал читать письма, которые она усердно ему писала.

– Я был по-настоящему счастлив и мог бы оставаться с ними всю жизнь… Именно поэтому я возвращаю полученное, принимая у себя учеников. Когда они приезжают, это напоминает мне о тех годах…

– Любопытно было бы посмотреть, как ты их учишь.

Он криво усмехнулся:

– Как только они здесь появляются, мы сразу переходим к сути. Хороший реставратор должен уметь работать без специальных технологий, как во времена изготовления мебели, которой он займется. По-хорошему, я бы должен работать без водопровода и электричества. Впрочем, в амбаре мы от этого недалеки.

Я засмеялась.

– Чему ты учишь их с самым большим удовольствием?

Он оторвал взгляд от сундука и несколько мгновений размышлял.

– Мне нравится учить их забывать о себе. Реставратор не имеет значения. Мы приходим сюда, чтобы воспроизводить жесты самого первого краснодеревщика, адаптируясь к его личности. Ее прослеживают, изучая предмет мебели. Необходимо овладеть искусством оставаться незамеченным… Наша работа в принципе не должна быть видна. Мне надо вслушаться в дерево, и оно нашепчет мне, какие техники использовались для его обработки несколько веков назад.

Лино погладил сундук с такой чувственностью, что это меня смутило; движения его руки гипнотизировали. С помощью каких слов мне удастся описать эти ощущения? Ничего у меня не получится. Их нужно видеть, чтобы прочувствовать, чтобы осязать эмоции, которые исходили от такого как будто малозначащего жеста.

– Посмотри на него!

Его глаза сверкали возбуждением и восторгом. Я подошла к сундуку.

– Он датируется восемнадцатым веком. Ты представляешь, сколько всего он видел, сколько пережил! Он был сделан краснодеревщиком по заказу большой семьи, жившей на севере Италии. Если точно, в Бергамо. С тех пор он просуществовал долгие десятилетия. А сегодня он принадлежит французскому коллекционеру, который хочет, чтобы сундук стоял возле его кровати, в ногах!

Завороженная энтузиазмом Лино, я глядела, не отрываясь, на объект его восхищения. Меня взволновала вся эта красота: красота самого предмета, его жизни и работы краснодеревщика, а еще красота реставратора, без чего тоже никак не обойтись. Я отошла от Лино и вернулась к своему табурету. Мы обменялись улыбками.

– Короче, я хочу сказать, что все это учит смирению, и я хочу передать им именно такое состояние духа.

– Ученикам повезло с тобой. Ты поэтично рассуждаешь о своей профессии, и слушать тебя очень интересно.

Он пожал плечами, показывая, что это не важно.

– Я люблю дерево и мебель с собственной историей. Она выдержала удары судьбы… и все еще жива…

Похоже