Коронуй меня замертво - Лив Зандер

лица. — Конечно. Мы работали на самом припеке, а ты ничего не ела с рассвета. Я… я идиот. — Он протягивает руку, чтобы поддержать меня, но касается осторожно, лишь помогая сохранить равновесие. — Вот. Садись.

Я позволяю ему усадить меня на стоящий рядом стул, но это никак не унимает неразбериху в голове. Почему я такая? Почему с ним?

Или вернее… почему не с Вейлом?

Я немного обмахиваюсь, продолжая играть роль упавшей в обморок девицы. Поцелуй, который я только что подарила Каэлю, сработал. Но он сработал лишь потому, что у меня была карта. Вейл показал мне путь, и я шла по нему ровно до того момента, как Каэль прижался своими бедрами к моим.

На этом карта обрывается.

Раздается резкий стук в дверь.

Каэль мгновенно выпрямляется: любовник исчезает, король возвращается в мгновение ока.

— Войдите.

Дверь распахивается, и внутрь вваливается человек в запыленной дорожной одежде — судя по виду, гонец. Он вцепился в футляр для свитков побелевшими пальцами, на широком лбу блестит пот. Он выглядит испуганным, его глаза мечутся по покоям, пока не останавливаются на Каэле.

— Ваше Величество! — Мужчина поспешно кланяется, едва не спотыкаясь о собственные сапоги. — Мы думаем, она у нас! Мы уже отправили новую карету, но⁠…

Его взгляд падает на меня.

Рот гонца захлопывается с отчетливым щелчком. Он переводит взгляд с меня на Каэля, в его глазах вспыхивает чистая паника, будто он застукал кого-то за убийством. Почему?

Каэль двигается со скоростью, которая в другом мужчине показалась бы неуклюжей. В три длинных шага он пересекает покои, довольно грубо хватает мужчину за плечо и выталкивает его в коридор.

Дверь с грохотом захлопывается.

Что все это значит? Кого «ее»? Маму? Должно быть, это она. Каэль обещал привезти ее сюда. Он отправил карету. Почему гонец сказал, что они отправили новую карету?.. Если только с прежней что-то не случилось?

Холодок дурного предчувствия пробегает по спине.

Что, если старая карета сломалась в дороге? Или, что еще хуже, на нее напали. Город голодает, отчаявшиеся люди ищут хоть что-то, где может оказаться хлеб или монета. Если они остановили мою семью, если они открыли дверь и нашли там лишь старуху и умирающего мальчика…

Праведный страх выталкивает меня со стула. Я должна знать. Я сверлю взглядом тяжелую дубовую дверь, напрягая слух, но дерево слишком толстое, а камень слишком плотный. О чем они говорят? Где мой брат?

Подслушивать дурно, но если Каэль скрывает от меня трагедию, чтобы пощадить мои чувства или, что еще хуже, чтобы управлять мною, я должна узнать об этом сейчас.

Я смотрю на свои сапоги.

Тяжелые. Шумные.

Не раздумывая, сбрасываю их. Один остается у стула. Второй проезжает по половицам и замирает у двери. В одних чулках я крадусь через покои, бесшумно, как пылинки в солнечном свете, и прижимаю ухо к холодному, неумолимому дереву двери.

— …деревня, — доносится приглушенно сквозь дуб. Голос гонца. — Никаких сомнений… происхождение… первичное толкование. — Следуют какие-то искаженные слова, которые я не могу разобрать, а затем: — …проклятие.

— Он не должен узнать. — Голос Каэля низкий, он вибрирует в дереве, но в нем слышны нотки, которых я никогда не замечала раньше — ни в его ярости, ни в жалости к себе, ни тем более в моменты нежности. Этот голос холоден. Настолько ледяной, что волоски на руках встают дыбом. А когда он рычит, у корней волос начинает покалывать. — Этот ублюдок что-то замышляет.

Дыхание перехватывает, оно застревает в горле, как осколок стекла. «Ублюдок». Нет сомнений, кого он имеет в виду. Вспышка чистого, холодного адреналина ударяет в голову, и кажется, что пол под моими ногами в чулках провалился куда-то в бездну.

Каэль знает… Он знает, что Вейл передвигает фигуры во тьме. Но знает ли он, что одна из этих фигур я?

К горлу подкатывает тошнота. Если он подозревает, что я часть ловушки, расставленной его братом, значит, тот поцелуй и его нерешительность были лишь проверкой? Способом узнать, нанесет ли оружие удар?

Нет. Я чувствовала, как его сердце колотилось под моей ладонью, чувствовала это первобытное, дрожащее желание в его теле. Такую дрожь невозможно подделать.

Значит, он знает, что Вейл что-то замышляет, но, возможно, еще не разглядел форму клинка? Или же ему известно о планах брата нечто такое, чего не знаю я — еще один слой гнили, скрытый под половицами этого проклятого дворца.

Тяжелый топот сапог.

Он возвращается!

Метнувшись назад, я бросаюсь через покои и практически падаю в кресло в тот самый миг, когда щелкает железная защелка. Я хватаю стоящий рядом кубок с водой, рука дрожит так сильно, что вода выплескивается через край на запястье. Я подношу кубок к губам как раз в тот момент, когда дверь распахивается.

Входит Каэль. Холодная маска исчезла, сменившись видимым, натянутым усилием вернуть себе образ нежного любовника, которым он был мгновение назад. Плечи напряжены, челюсти сжаты, но, увидев меня на том же месте, где он меня оставил, он выдыхает через нос и смягчается.

— Прости, что пришлось прерваться, — говорит он чуть более осторожно, чем следовало бы.

— Он упомянул карету. — Учитывая контекст, вряд ли речь шла о маме и Дароне, но я должна была убедиться. — Мои родные?

— Нет. Боги, нет. Твои близкие должны прибыть завтра. К полудню, если твоему брату хватит сил. — Он идет ко мне, сохраняя ту самую почтительную дистанцию. — Как ты себя чувствуешь? Головокружение прошло?

— Да. — Я ставлю кубок, не сумев избежать громкого стука. — Куда лучше. Вода помогла.

Ему удается улыбнуться. Улыбка выглядит усталой, но она достигает глаз.

— Хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы ты лишилась чувств.

— О чем шла речь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, почти скучающе. — Гонец выглядел едва ли не напуганным.

Улыбка Каэля не гаснет, но он опускает взгляд. Он скользит по моему лицу, по платью и замирает на ногах в одних чулках.

И застывает.

Мне не нужно смотреть, чтобы понять, куда переместился его взгляд. Мой сапог, изобличающе примостившийся у самой двери, — так далеко от второго, что остался у кресла.

Тишина затягивается.

Густая. Удушающая.

Он смотрит на сапог долгое, ужасное мгновение. Затем медленно — так медленно, словно проворачивается тяжелое колесо, — снова поднимает взгляд на меня.

Голубизна его глаз стала плоской, непроницаемой.

— Н-ноги вспотели, — выдавливаю я.

— Разумеется. — Он снова улыбается, но на этот раз без ямочки на щеке. Кожа в уголках глаз остается натянутой, выражение лица словно удерживают невидимые нити. — Прости, если гонец тебя напугал. — Он наклоняется, запечатлевая поцелуй