Коронуй меня замертво - Лив Зандер

Он хочет, чтобы я… осталась? Зачем? С какой целью?

Первым инстинктом было вырваться. Убежать от этой пустоты в душе, от неловкости момента. Я наконец покончила с этой частью плана, так что меня еще здесь держит?

Ничего.

Я высвобождаю руку и сажусь.

— Мне пора. Если твой брат найдет меня здесь…

— Сюда никто не заходит, — бормочет он. — Это склад для бесполезных вещей, которые никому не нужны.

И снова укол боли от того, до какого призрачного состояния он доведен, но это не унимает беспокойства, просачивающегося в сердце.

— Мои родные приедут через несколько часов. Я хочу встретить их.

— Не раньше полудня. — За спиной шуршит ткань. Затем его теплая рука обхватывает меня за талию, а губы касаются позвоночника. — Вчерашний дождь превратил дороги в свиное месиво. Карета не поднимется по склону, пока солнце не просушит грязь. — Его пальцы касаются моего живота, и легкое давление тянет меня обратно. — Останься. Совсем ненадолго.

Я неохотно сдаюсь.

Опускаюсь обратно на матрас, сама не зная зачем. Уж точно не ради того, как он притянул меня к себе, пока моя спина не вжалась в его грудь, повторяя изгиб его тела. Он накрывает мою талию тяжелой рукой, фиксируя на месте, и утыкается лицом в изгиб шеи.

А затем начинает гладить мои волосы.

Движения ритмичные, гипнотические. Его пальцы путаются в прядях, распутывая их с неистовым терпением. Это… странно, эта близость между нами. Еще страннее то, как я начинаю таять в его руках: мышцы расслабляются одна за другой, и каждое прикосновение заполняет ту гулкую пустоту внутри ленивым теплом, чего я еще никогда не испытывала.

Я обвожу взглядом покои, рассматривая стопки книг у пустых стен.

— Я найду там пропавшие анналы твоей матери?

Он тихо усмехается мне в волосы.

— Неужели настал момент, когда ты начнешь копаться в моем печальном детстве? Где я буду рыдать тебе в плечо о семейных трагедиях, а ты будешь делать вид, что тебе не плевать, пока сохнут дороги?

— Мне не плевать.

Я не лгу. Но, видит бог, мне не хочется слушать о проклятиях, крови, коронах и прочих мрачных реалиях этого места. Здесь, окутанная его теплом, я чувствую, что мир остановился… и я не готова запускать его снова.

— Кажется, ты неплохо знал, что делать сегодня, — говорю я, глядя в потолок.

— Кажется? — Это не вопрос, и в его голосе звучит нечто столь плоское, что я поворачиваю голову, чтобы взглянуть на него. — Хвала моей тщательной наблюдательности.

— Что это значит?

Он выдыхает мне в спину.

— Ничего.

Я хмурюсь, но лишь на секунду.

— А ты на самом деле знаешь историю о том, как король обманул Смерть? Ту, о которой ты упоминал у могилы?

Его рука продолжает ласкать пряди, спускаясь ниже к плечу.

— Каждый принц ее знает. Это легенда, передающаяся в королевском роду с самого начала.

— Расскажешь мне?

Вейл на мгновение замолкает, рука в моих волосах замирает, а потом голос рокотом отзывается у меня в лопатке:

— Легенда гласит, что много веков назад Смерть встретил лодочника. Старика по имени Имон, с больной спиной и ветхой лодкой. Старик попросил Смерть помочь достать весло из реки. Взамен он пообещал рассказать историю.

Я слегка поворачиваюсь, пытаясь представить ту грозную фигуру с фонтана, занимающую простого лодочника.

— И он рассказал?

— Рассказывал каждый день. В течение двух лет. — Рука Вейла снова приходит в движение. — Через лодочника Смерть узнал то, чего никогда не понимал в смертных. Почему матери хранят молочные зубы детей в коробочках. Почему вдовы месяцами вдыхают запах пальто покойного мужа. — Он делает паузу, и голос падает до шепота. — Имон стал его другом, на самом деле, единственным другом, кто у него когда-либо был. Единственным смертным, который относился к нему как к человеку с сердцем и изъянами, мечтами и страхами.

— Звучит… по-доброму, — шепчу я.

Минута молчания.

— Однажды Имон принес к берегу доску и сказал, что научит Смерть игре. В шахматы.

Я не удерживаюсь от смешка.

— А лодочник обставил Смерть и забрал корону?

— Вовсе нет. По легенде, Имон сказал ему, что ферзь — самая яростная фигура на доске, но, в конечном счете, ею можно пожертвовать. Что она существует для того, чтобы принести ее в жертву, если это обеспечит выживание короля.

— Ох… — Живот скручивает. — Поэтому Смерть потребовал кровь королев? Потому что считал их расходным материалом?

— Напротив, это был единственный урок, который Смерть так и не смог постичь. — Вейл качает головой на подушке. — Смерть не понимал этого. Зачем жертвовать спутницей жизни? Разве победа стоит того одиночества, которое за ней последует?

Вопрос повисает в пыльном воздухе, задев струну глубоко внутри моей души. За ребрами расцветает ноющая тяжесть.

— Как об этом прознал первый король, никто точно не знает, — продолжает Вейл. — Но однажды вечером Смерть пришел к реке и увидел солдатский клинок у горла лодочника. Явившийся король потребовал партию в шахматы. Если Смерть выиграет — Имон останется невредим. Если проиграет… Смерть исполнит желание короля.

Я вздрагиваю, холод легенды просачивается в теплую постель.

— Почему Смерть просто не убил их?

Вейл качает головой, уткнувшись носом в мой затылок.

— Смерть не может забрать жизнь раньше срока. Его вмешательство в мир смертных… ограничено.

— Смерть проиграл.

— Так бывает, когда играешь не головой, а сердцем, — шепчет он. — Король заманил его в ловушку, где жертва ферзя была единственным ходом к победе. Смерть не смог на это пойти. А король без тени сомнения пожертвовал своей королевой и объявил мат.

Внутри меня что-то дрогнуло. «Бесчувственный» — так Каэль называл Смерть, но неспособность обменять близкого человека на победу плохо вяжется с этим словом. Но, может, это было до того, как он разорвал свое сердце?

— Смерть выковал корону, что сейчас на голове Каэля, со всеми затребованными силами, — продолжает Вейл, — но предупредил, что вплетет в золото проклятие в наказание за коварство. Король был в ярости, назвал Смерть обманщиком. И в этой ярости… — пальцы в моих волосах замедляются, почти цепенеют, — король обнажил меч и обезглавил Имона. Одним ударом.

— Он потерял дорогого друга, — прошептала я, чувствуя, как перехватывает горло.

— Мне хочется думать… — Вейл на мгновение замялся. — Думаю, Смерть потерял кого-то вроде отца.

Дыхание перехватило. Отец. Эту боль я узнаю из тысячи. Это дыра в мире, которую не засыпать, сколько земли ни кидай.

— Горе захлестнуло его, — продолжил Вейл абсолютно безэмоционально, пугающе ровным тоном. — Он никогда не чувствовал такой боли. Легенда гласит, что в агонии он запустил руку себе