Влюбленный Уайльд - Элоиза Джеймс

Пруденс блаженно улыбнулась.

— Между Алариком и мной была особая… — она понизила голос, — особая связь. Проклятье!

— Нет, не было.

Она посмотрела на него с сочувствием.

— Я понимаю, узнав, что я покинула этот бренный мир, ты, наверное, пытался стереть меня из памяти и из своего сердца.

Снова повисла тишина, все пытались продраться сквозь дебри ее своеобразного языка.

— Когда я покидал Африку, вы были в полном здравии, — заметил Аларик.

— Позвольте заметить, — вставил герцог, — для человека, который утверждает, что он был мертв, а потом снова ожил, вы выглядите на удивление хорошо.

— Это было чудо, — заявила Пруденс.

Ее сияющая улыбка начинала действовать Аларику на нервы.

— Я прибыла сюда, к шатрам нечестивых, с воздержанностью и смирением, не гордясь моей любовью к лорду Уайльду, но с уверенностью в ней.

— Пуританка, надо полагать, — заметила тетя Аларика.

Пруденс повернула голову, пристально посмотрела на леди Ноув и прищурилась. Потом сказала с легким придыханием:

— Да не застит тебе глаза тщеславие, Пруденс, а уши твои да не внемлют нечестивым звукам.

— Прошу прощения, но вы сейчас обращались к самой себе? — Его тетя, казалось, пыталась придумать, как лучше обращаться с этой эксцентричной незнакомкой.

Но если леди Ноув грубость Пруденс не задела, то Аларик пришел в ужас. Что Пруденс делает, какого черта она грубит его тете и несет какой-то бред об «особенной связи»? Он отчетливо помнил ее прыщавой девчонкой, которая молилась громче и более истово, чем ее родители. Но при этом в ней постоянно чувствовался нездоровый гнев, казалось, что она в любое мгновение готова разразиться громкими рыданиями. Потом была та ночь, когда он обнаружил, что девчонка забралась под его одеяло, опровергая тем самым свои притязания на благочестие. Он вытащил ее из постели, проводил до двери и вытолкал из своей спальни. А на следующее утро он уехал.

— Мисс Ларкин, зачем вы здесь?

— Я пришла за тобой, дорогой мой.

— Я не твой дорогой, и между нами ничего нет.

— Отрицать правду — это грех упрямства, ужасного упрямства, великого и ужасного упрямства, — провозгласила она.

— В том, что вы говорите, нет ни капли правды.

Аларик решил, что с него довольно. Пруденс не просто эксцентрична, она не в своем уме.

— Что я хочу знать, — вмешался герцог, — так это существует ли связь между вами, мисс Ларкин, и идущей сейчас в Лондоне пьесой, в которой фигурирует дочь миссионера.

Пруденс повернулась к Аларику и одарила его нежной улыбкой. Если это была маска, то глубокая, такая, в которую женщина верит сама.

— Да, есть. — Ее улыбка стала еще шире. — «Влюбленного Уайльда» написала я.

— Вы написали эту пьесу? — вырвалось у Аларика.

Пруденс опустила глаза.

— Ты вправе упрекать меня, муж мой.

— Муж?

— Я думаю о тебе как о моем муже, хотя я знаю, что это слово — знак гордыни, символ гордыни, — она впервые запнулась в словах. Но потом она расправила плечи, и на ее лице снова появилось выражение этой жутковатой нежности.

По мнению Аларика, она выглядела как женщина, улыбающаяся малышу, а не небольшой группе враждебных аристократов.

— Мой отец называет театр дымом тщеславия, созданным самим Сатаной, чтобы заманивать нас к заблуждениям плоти, вещам мира сего, ко всему плотскому и дьявольскому.

— В самом деле? Лично я назвал бы вашу пьесу сплетением лжи, — сказал Аларик. Он скрестил руки на груди. — Я считаю, что имею право вызвать шерифа.

— Не сердись на меня, — взмолилась Пруденс. — Все, что я сделала, я делала из чистой любви к тебе.

Это была самая настоящая катастрофа.

— Где ваш отец?

— После того как ты уехал, со мной случился такой приступ тоски, что я не смогла дальше жить. — В ее глазах заблестели слезы. — Я умерла, истинно умерла. Когда я проснулась, я знала, что должна идти за тобой, хотя ты отправился в нечестивое место, но все равно, пусть даже в адское пламя…

— Она безумна, — прямо, но беззлобно сказала леди Ноув. — Тупа как пробка. Я всегда говорила, что эти пуритане слишком много молятся. Да и поститься тоже не полезно для тела.

— Ты не должна ко мне обращаться! — Пруденс задрала подбородок. — Ты носишь на себе отметки дьявола. Ты помазана смолой. Ты…

— Не говорите с леди Ноув в таком тоне, — сказал его светлость.

Он не повысил голос, но что-то в его лице заставило Пруденс тут же замолчать.

— Где ваш отец? — спросил Аларик.

— Я убежала. Я пришла сюда не для того, чтобы участвовать в грехе, но чтобы очистить от него тебя. — После небольшой паузы она вполне практично добавила: — Когда я приехала, тебя не было в стране.

— И поэтому вы написали пьесу?

На ее лице промелькнула тень гордости.

— Я сочинила эту пьесу в дороге. Люди на корабле были весьма недобрыми, они заставляли меня все время оставаться в моей каюте.

— Вы не имели права делать из жизни моего племянника пьесу, — заявила леди Ноув.

— Я имела полное право, — возразила Пруденс. — Я его жена.

Аларик стоял, словно ледяная глыба. Ни единый мускул не дрогнул на его лице, когда он ответил:

— У меня нет жены.

— Есть! — упорствовала Пруденс. — Пусть мы не обменялись клятвами в присутствии священника, но на нас снизошел Дух, когда мы были вместе, и Бог вознаградил наше усердие и славу.

Аларик покачал головой.

— Понятия не имею, о чем вы говорите. Когда вы забрались в мою постель, я тут же вас выпроводил. Я не рассказал о вашем поступке вашему отцу, и теперь понимаю, что это было ошибкой.

— Ты уехал и забрал с собой мое сердце… я умерла. Но я живу и умираю каждый вечер в пьесе, которую я написала для тебя. Нам осталось только произнести слова, которые звучат в наших сердцах, под священным сводом.

— Вы же не думаете, что Аларик в самом деле женится на вас? — спросила его тетя, заметно удивленная.

— Он женится на мне, потому что он меня любит.

Молчание.

Что, черт возьми, он должен сказать, чтобы переубедить ее? Что говорят женщине, которая считает, что она восстала из мертвых?

— Я никогда на вас не женюсь.

— Я буду тебя ждать! — вскричала Пруденс, ее голос задрожал. — Я буду ждать, пока ты передумаешь. Я буду ждать всю жизнь.

Герцог шагнул вперед.

— Мисс Ларкин…

— Ты не успокоишь язык мой, ибо язык мой принадлежит мне! — в отчаянии воскликнула она. — Как и мое перо, и им я буду продолжать тебя любить, сколько бы ты ни уничтожал меня, ни отвергал меня, ни ненавидел меня.

— Это начинает походить на Шекспира, — заметила