Медвежий капкан. Травница - Александра Неярова

Мирон замер. На мгновение в его глазах мелькнула боль и проблеск ясного ума.

Он приоткрыл рот, будто хотел что‑то сказать, но вместо этого лишь сжал челюсти. Не мог сопротивляться тёмной сущности.

Лицо охотника снова исказилось, он резко притянул меня к себе, пытаясь поцеловать.

– Нет… пусти..! – отвернулась, его жёсткие и грубые губы скользнули по моей скуле и щеке, царапая бородой. Руками он сдавливал так сильно, что потом на теле расцветут безобразные синие пятна.

– Околдовала меня своей красотой, ведьма! – хрипел мне в шею, зажимая ладонью рот.

Противно, мерзко. Жаркое дыхание охотника обжигало кожу.

– Ни о ком думать не могу, кроме тебя! Всё внутри горит, как в огне… Не замечала меня, а я полюбил с первого взгляда! Почему ты не видишь? Почему не отвечаешь?!

Говорить или доказывать ему было бесполезно.

Я извивалась ужом в кольце крепких рук, била его кулаками по груди и куда могла достать, но он не отпускал, совсем не замечая моих ударов. Только злился и заводился пуще от сопротивления.

В голове шумело, перед глазами плыли тёмные пятна.

– Гр-р! – мне удалось укусить его за губу, когда снова поцеловал.

Солёная кровь разлилась на языке, а рослый охотник рыкнул и вдавил меня в стену своим весом так, что я ударилась лопатками и затылком.

Дезориентировал меня, я обмякла. И пока Мирон возился со шнуровкой на лифе, пытаясь содрать с меня платье, чтобы овладеть в сырой темнице, я быстро пришла в себя, собрала крохи оставшихся сил, извернулась и ударила его коленом в пах.

Он охнул, ослабил хватку и согнулся пополам, а я вырвалась и отбежала к противоположной стене.

Дышала тяжело, грудь вздымалась, горела, а руки мелко трясло. Сердце колотилось где‑то в горле, мешая говорить.

– Ух-ходи, – повторила я, глядя Мирону в глаза. Голос дрожал и срывался. – Иначе я закричу так громко, что меня услышат в тереме. И тебя посадят.

Мирон выпрямился, потирая низ живота. Смесь ярости и разочарования искривили черты его лица. Он медленно отступил назад, не отрывая от меня тёмного взгляда.

– Ты слепа. Ивар предал тебя. Ты сидишь здесь, в этой дыре, а он… он даже не пытается тебя спасти. Думаешь, он любит? Нет. Он просто использовал тебя, как и все остальные.

Мирон усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья, только горечь и злость.

– Замолчи! – выкрикнула я, и звук эхом разнёсся по каменным стенам. – Ты ничего не знаешь о нас с ним. Ничего! Ты видишь только то, что хочешь видеть. Ты под властью нечистой силы!

Уходи глупый охотник, пока есть ещё шанс ускользнуть незамеченным…

Мирон замер, будто мои слова задели его за живое. Поверил мне или не знаю, но на секунду в его глазах промелькнуло не то сомнение, не то боль. Он сжал кулаки и шагнул к двери.

– Завтра на рассвете ты поймёшь, что я был прав, – процедил сквозь сжатые зубы. – Но раз тебе милее принять смерть от его рук, то так тому и быть, ведьма.

Мирон вышел так же тихо, как и вошёл. Запер дверь и со знанием дела растворился во мраке ночного коридора.

А я обхватила себя руками и сползла по стене на пол, пытаясь унять дрожь. В ушах всё ещё стоял его голос, тело ныло от его хватки, но хуже всего было ощущение грязи, будто он оставил на мне невидимые следы.

Прав был на счёт него Атрей тогда. Мирон не любил – он просто одержим жаждой овладеть мной. А с виду казался мне нормальным человеком…

Я опустилась на жёсткую подстилку, прижала колени к груди, обняла их руками. В темноте камеры каждый звук отдавался гулким эхом: шорох крыс в углу, капли влаги, стекающие по камням, далёкий скрип ворот княжеского двора.

Как я могла не разглядеть маниакальную опасность за добродушием охотника?

Вспоминала наши случайные встречи. Пристальные взгляды мужчины, слишком жадные. Улыбки, в которых не было тепла. Слова, которые я принимала за заботу, а они были лишь сетью ловушки для меня.

Он говорил о любви, но в его глазах не было нежности, а только дикий поглощающий огонь. Мирон не хотел моего сердца. Ему нужно было лишь тело, покорное, сломленное, принадлежавшее ему безраздельно.

Вздохнула всхлипнув, печально разочароваться в людях, которые тебя окружают.

Я думала, Мирон просто друг. Что он готов помочь, поддержать и выслушать. А он всё это время ждал момента, когда я стану уязвимой, когда останусь без защиты. Легко поддался искушению.

Слезы катились по щекам, но я не пыталась их остановить. Пусть льются. Пусть вымывают горечь.

Сегодняшний случай станет мне уроком. Впредь буду умнее.

Ивар…

Я закрыла глаза, пытаясь удержать его образ в памяти. Его руки, тёплые и сильные. Его взгляд, в котором когда‑то горела любовь. Его голос, шепчущий моё имя так, будто оно самое драгоценное в мире.

Он не такой, как Мирон. Он не предавал меня. Он просто… запутался.

Так я и уснула, с мыслями об воеводе и том, что утро вечера мудренее.

***

Рассвет окрасил площадь в блёклые серо‑розовые тона. Воздух был пропитан сыростью росы и запахом свежесрубленных дров.

Небеса были чистыми, как гладь зеркала, словно отражали мою невиновность.

Меня вывели под конвоем.

Я шла с прямой спиной, несмотря на тяжесть цепей на руках. Голову держала высоко, взгляда не опускала, а внутри всё сжималось от ледяной тяжести несправедливости.

На площади сложили кострище из внушительной груды хвороста и брёвен, щедро обложили соломой, пропитанной смолой.

Вокруг толпился народ: кто‑то перешёптывался, кто‑то осуждал молча, пряча глаза, а иные глядели с откровенной злобой. Что только я или Тая им сделала плохого?

Наоборот, всегда старалась помочь, никогда не отказывала в помощи.

Добро забывается быстро…

На возвышении у костра стоял Ивар. Желанна пряталась позади него за спинами кметей с оружием, усмехалась гадина, потирая довольно ладони.

Я не удостоила её внимания. Не позволю увидеть мой страх.

Не дам Желанне торжествовать. Обстоятельства меня сломали.

Лицо моего любимого воеводы было непроницаемым, словно вырезанным из камня. Плечи жёстко расправлены. Он держал в руках свиток с приговором, пальцы сжимали край бумаги так, что побелели костяшки.

– Таяна, веда Соколиного предела. Ты обвиняешься в применении тëмного колдовства и