Город кошмаров - Б. Гринн

Его рука на затылке удерживает меня, не давая отстраниться, а вторая скользит по талии к пояснице, намертво спаивая нас вместе. Каждое прикосновение к коже оставляет после себя след нестерпимого жара. Наконец он отстраняется — запыхавшийся, с распухшими красными губами и ненасытным голодом в глазах.

Мои ладони ложатся ему на лицо. Я упиваюсь искрами, пробегающими по коже от каждого касания.

— Нам нужно… поговорить о Бешеных и прочих угрозах неминуемого конца, — говорю я, заслужив в ответ его кривую усмешку.

— Нет. Хватит разговоров. Не думаю, что ты понимаешь, как много значишь для меня. Позволь мне показать.

Тугой узел в желудке затягивается ещё сильнее, когда Нокс укладывает меня обратно на подушки. Он поглощает меня целиком, его зубы глубоко вонзаются в кожу на моей шее в темноте спальни. Он прерывается лишь на мгновение, чтобы полоснуть себя по запястью; как только он подносит его к моим губам, то продолжает своё завоевание. Вспышка эйфории ослепляет, ноющая боль от битвы отступает, переплавляясь в удовольствие. Я едва осознаю, что он уже сорвал с меня штаны, пока его плоть не входит глубоко в меня. Я стону от того, как идеально он входит — так, словно был создан только для меня. С каждым его неспешным, но уверенным толчком приходит осознание: он любит меня. Я его, а он — мой. Наши души тянутся друг к другу, словно когда-то они были одним целым, а в этот миг они снова становятся едины. Я чувствую, как узы между нами сплетаются так, как никогда прежде. Чистая, первобытная сила разливается по венам, пока он пьёт из моей шеи, а мои запястья зажаты над головой и его кожа, раскалённая от желания, горит вплотную к моей.

Не знаю, сколько времени мы провели в постели — поцелуи, стоны и плотские утехи слились в одно блаженное сплетение. В голове — ни одной мысли, кроме него.

— Вот как оно должно быть, — бормочет он в крови, затуманивающей его разум, прежде чем лизнуть след от укуса на моей коже.

— В другой жизни, — отвечаю я.

Нокс поднимает голову, встречаясь со мной взглядом. Его губы сжимаются в жёсткую линию, между бровей залегает складка. В глазах — печаль.

— В другой жизни, — соглашается он.

Никто из нас не говорит об угрозах, нависших над нами, ни о мире, который запер нас в ловушке. Вместо этого он проводит всю ночь, показывая мне, насколько сильно любит. Порой это отчаянные прикосновения, словно он человек, изнурённый голодом. А порой всё происходит медленно, будто у нас впереди целая вечность. Мы не спим. И хотя мы не произносим этого вслух, почему-то кажется, что это последний раз, когда нам удалось украсть такие мгновения.

Когда занимается рассвет, Нокс наполняет комнату светом, раздвигая чёрные портьеры, чтобы впустить беспощадное солнце. Впрочем, как всегда, тепла нет. Оно ненастоящее. Ничто из этого нереально.

Его глубокий голос вырывает меня из раздумий.

— Скажи, о чём ты сейчас думаешь?

— О том, что мы в серьёзной беде.

Он забирается обратно в кровать, притягивая меня так, чтобы голова покоилась у него на груди.

— Армия Бешеных — это большая проблема, я знаю. Селеста ввела меня в курс дела относительно того, что сказал Деймон. За всем этим стоит Егор, но я не могу взять в толк, с чего бы Деймону идти против него.

— Почему? — спрашиваю я.

— Ну, они всегда были близки, годами делили Фамильяров и были практически неразлей-вода. Честно говоря, я поражён тем, что существует черта, которую Деймон не готов переступить.

Я согласно мычу.

— Что могло заставить его противиться планам Егора?

Нокс вздыхает.

— Не могу уловить суть. Словно ответы прямо тут… — Он внезапно замолкает и рывком садится в постели.

— Что? В чём дело?

— Ответ, — выпаливает он. — Всякий раз, когда я пытаюсь поразмыслить о мотивах Деймона, с моим разумом происходит то же самое, что и тогда, когда я пытаюсь вспомнить детали той ночи, когда умерла твоя мать.

Я наклоняю голову.

— В смысле?

— Деймон стоит за моей потерей памяти, — уверенно заявляет он.

— С чего бы ему красть или изменять твои воспоминания? Разве вампир способен на такое?

Нокс качает головой.

— Нет. — Он поворачивается ко мне, колеблясь. — Но ведьма — способна.

Я фыркаю.

— Да, ну, не хотелось бы приносить дурные вести, но вы, ребята, убили последнюю ведьму. Я знала, я видела, как она умирает. Если только ты не хочешь сказать, что вы всё поняли совершенно не так и где-то там есть ещё одна.

Нокс запускает руку в волосы.

— Но откуда нам знать, что Егор вообще убил твою мать?

— Что ты сейчас сказал? — переспрашиваю я, хотя слышала его более чем отчётливо.

— В ту ночь наши воспоминания подверглись вмешательству, это очевидно, Дэнни, а что, если…

— Даже не вздумай, — обрываю я его.

Он не может этого произнести. Потому что, если он это сделает, это вдохнёт жизнь в надежду, которую я похоронила давным-давно.

— Что, если твоя мать не мертва? Что, если это она — та ведьма, которая дирижирует всем этим?

На меня словно вылили ушат ледяной воды. Я сжимаю простыни на груди. Мне нужна одежда. Мне нужно выйти.

Я выбираюсь из постели и начинаю одеваться. Натягиваю другой чёрный свитер — с высоким воротом и золотой вышивкой, деликатно сплетённой вдоль ключиц, — и пару чёрных джинсов.

— Что ты делаешь? — спрашивает Нокс, но разум отказывается связывать мысли в нечто вразумительное. Я знаю лишь то, что такого поворота я точно не ожидала. — Дэнни, стой.

Я слышу, как он возится со своей одеждой, но я слишком занята поисками сумки с кольями.

— Дэнни. Дэнни, послушай меня.

Его руки обхватывают мою талию и разворачивают к себе. Я не могу поднять взгляд.

— Посмотри на меня.

— Нет. — Я сверлю взглядом его рубашку, рассеянно замечая, что он застегнул пуговицы неправильно. — Я не могу смотреть на тебя или говорить. Потому что мне страшно. Мне так, чёрт возьми, страшно от того, что мне всю жизнь лгали, и что это было… всё было зря. Боль, страдания, одиночество.

Горячие слёзы бегут по лицу. Горло перехватывает спазмом.

— У всего есть смысл. Всегда, Дэнни.

Я фыркаю в ответ на его позитивный настрой.

— Мы даже не знаем, правда ли это. Это просто догадки. Но я говорю тебе: ты не одна, больше не одна. Что бы ты ни захотела сделать, я помогу тебе. Если это значит, что мы пойдём на завтрак и начнём пытать их одного за другим ради информации, я сделаю это, и