Северный роман - Полина Вишневская

Честно: я на иголках. Неудача висит над головой — будто вот-вот накроет, как карельский ливень над Онегой. И я упрямо держусь за мысль: пусть всё получится.

Четыре гостя: близнецы — Мирон и Лёха, Зина из лавки у озера, Василий. Верные клиенты — лепёшки ели ещё до пенсии Мефодиевых.

Родион глянул на мои сцепленные пальцы — костяшки белеют, — поцеловал в висок: губы горячие, щетина уколола нежно.

— Расслабься.

— Не натаскал их? Не будут милыми из жалости?

— Доверься. Никогда. Они радостны переменам, но за выпечку волновались. Хотят, чтобы ты оживила кофейню правильно.

— Давить не надо…

Он тихо рассмеялся.

— Зайка, я весь день рядом был. Видел: рецепт — шаг в шаг. Всё нормально.

— Надеюсь. — Я посмотрела в окно: гранит скал вдали, волны блестят. — Хотела бы Нику здесь. Так планировали.

— Сказала о дегустации?

— Да. Думала, поддержит.

— Может, забыла.

— Ага, наверное, — выдавила я. Потому что с Савелием занята. И от этого не легче. Наконец нашла своё — может быть, ключ, — а её нет. Она знает, как это важно. Фото лепёшек скинула — тишина.

Не признаюсь. Звучит по-детски. Но горечь подкатывает и жжёт внутри.

Знаю, роман свежий. Потерпеть надо.

Я глубоко вдохнула — запахи выпечки чуть успокоили.

Подруга не обязана быть рядом всегда.

Убеждаю себя.

— Идут, — сказал Родион. — Полюбят.

Мирон и Лёха вошли первыми, замерли в дверях. Мирон ладонью упёрся Лёхе в грудь.

— Святые коровы, как вкусно пахнет!

Лёха втянул носом, и аромат мёда, масла, специй будто ударил в ноздри. Он схватил брата за руку.

— Как в школе: прокрадывались сюда, с Родионом лепёшки тырили.

— Говорил же, зайка, — шепнул Родион мне в ухо, дыхание горячее, с ароматом чая. Потом повернулся к близнецам: — Садитесь, ребята.

Василий и Зина вошли следом — перемен в кофейне не видели. Я затаила дыхание, наблюдая. Их глаза округлились.

— Ух ты, — выдохнула Зина. — Шикарно.

— Спасибо, — я подошла ближе, сердце колотится. — Фото коров у Онеги повесим, Родион жалюзи внутри под внешние сделает. Полку для сувениров — потом.

— Очаровательно, — сказал Василий, сел и провёл ладонью по столу — дерево гладкое, тёплое. — Из мастерской твоей?

— Ага, — подтвердил Родион. — Смешали по-нашему.

Зина села.

— Обожаю. Ой, родная, Савелий в восторге будет.

Гордость разлилась теплом в груди, щёки порозовели.

Родион раздал тарелки — выпечка дразнит: слоёные лепёшки хрустящие, оладьи пышные, вишнёвый пирог сочный. В чашках парит чай, кофе пахнет так, что хочется закрыть глаза.

— Вера напекла классику: слоёные лепёшки, картофельные оладьи, вишнёвый пирог. На столе мёд, масло, чай, кофе — что угодно.

— Планируем пять чаёв, десять кофе, — добавила я. — Не больше. Просто, но с изюминкой.

— Верно, — кивнул Василий, разглядывая меню на столе. Бумага шуршит под пальцами. — Туристам зайдёт. При трёх выпечках останешься?

— Да, остальное — в пекарню. Савелия не злить.

— Ага, — буркнул Василий.

— Угощайтесь, — подбодрил Родион.

Он взял мою руку, пальцы переплелись, тепло его ладони успокаивает. Мы сели за другой стол, спиной к гостям.

— Дегустация, — сказал он и протянул мне тарелку.

Я смотрела на плоды труда и не верила. В жизни бы не подумала: Карелия, мускулистый карел и я — пеку местные вкусняшки. А вот. Мечта сбывается. Дикая, сокровенная.

Я потянулась за лепёшкой — и сзади раздался стон. Громкий, честный. Я обернулась: Лёха обмяк на стуле, лепёшка в руке, глаза закатились блаженно.

— Боже, это невероятно. — Он откусил ещё. — Благослови Россию и Веру.

Я расхохоталась. Мирон тоже: набил рот, едва успевая дышать.

— Святые небеса. Феноменально.

Напряжение отпустило. Довольные стоны расползлись по кофейне, как музыка. Родион подмигнул, откусил лепёшку и улыбнулся.

— Вера, это вкуснотища.

— Правда?

Он кивнул медленно.

— Идеально, зайка.

Идеально, зайка.

Я никогда ничего идеального не делала. Не находила талант, который выделит. Не превосходила ожиданий. Всегда была серой.

А теперь — «идеально»?

Слёзы навернулись, горло сжало. Впервые во взрослой жизни — достижение. Вклад во что-то большое, а не просто поручения и сладости в гримерки. Руками своими — радость людям.

Момент огромный, но не хватает одного — её одобрения важнее всего. Хотела бы, чтобы Ника услышала стоны близнецов, слова Зины, увидела их лица.

Подруга лучшая — её мнение многое для меня значит.

Работа удалась, но внутри всё равно горько-сладко, как вишня с косточкой.

— Вера, у тебя всё нормально? — Родион нахмурился. — Ты ещё не пробовала.

— Ой, да… всё ок. — Я отогнала мысли о трещине с Никой, вдохнула аромат лепёшки. — Ладно, рискну.

Я ещё раз взглянула на часы на стене домика — стрелки неумолимо показывали девять вечера. Тени от свечей плясали по деревянным стенам. Тишина Янишполя давила, прерываемая лишь далёким плеском Онежского озера.

Где они?

Сердце сжалось от беспокойства, смешанного с растущим раздражением. Кожа горела, пальцы холодели от нервов.

Родиону я объяснила: после поездки в Сортавалу мне нужно время с Никой наедине, поэтому я не поехала к нему, хотя тело предательски ныло от желания. Вчерашний день вымотал эмоционально, но ночь в его объятиях спасла: мы лежали в постели, тела сплетены, его сильные руки гладили спину, дыхание горячее на шее, сердца стучали в унисон. А сегодня мы провели почти так же — просто держась друг за друга, забыв о мире.

Но сейчас, сидя и ожидая Нику, нетерпение накатывало снова. Его бы хватило на одну секунду — на то, что скрыто под его карельскими штанами. Фантазии жгли: мускулистые бёдра, жар, твёрдость, прижимающаяся в ритме.

Я нервно забарабанила пальцами по столу — ногти цокали по потрёпанной древесине, эхо разносилось по комнате. Вскочила и заметалась по уютной гостиной: пол скрипел под босыми ногами, холодок от щели в окне пробирал до костей. Воздух пропитан его одеколоном — хвоя, мускус, земля после дождя.

На мне болталась его рубашка — ткань грубая, натирала соски, и от этого по коже пробегали лёгкие искры. Запах Родиона то и дело успокаивал: я не кипела — тлела, как угли в печи Мефодиевых.

Фары мигнули на гравийной подъездной дорожке. Шуршание шин. Свет полоснул по глазам. Я кинулась к двери, прижалась лбом к холодному стеклу — сердце заколотилось.

Внедорожник Савелия остановился. И в паранойе — что с Никой, всё ли хорошо? — я рванула дверь и встала на пороге: ночной ветер с озера хлестнул по ногам, гранитные скалы вдали чернели в сумерках, озноб пробрал до дрожи.

Савелий заглушил мотор. Фары погасли, и всё утонуло в бархатной темноте. Ника открыла дверь со стороны пассажира.

— Вера,