Северный роман - Полина Вишневская

Люблю его голос — глубокий, будто в кости вибрирует.

Люблю гордость за меня…

Люблю… боже… влюбилась.

— Эй, Вера, подожди, — окликнул Савелий.

Голос низкий, эхом по тропе у коров Онеги. Шаги шлёпают по влажной траве, хвоя хрустит под ботинками. Утренний туман стелется клубами, солнце золотит гранитные вершины Карелии.

Я обернулась у начала тропы. Роса пропитала кроссовки холодом. Воздух свежий, насыщен запахом мокрой земли, коровьей шерсти и далёкого озера. Савелий подбегает, дыхание тяжёлое, рубашка прилипла к широкой груди.

Рано. Я почти не спала. Мысли роятся: Родион и его объятия, кофейня с ароматами выпечки, Ника и вчерашняя размолвка — тяжесть на душе, как мокрый гранит.

— Доброе утро, Савелий, — замедлила шаг, чтобы он догнал.

— Доброе. Не против компании?

— Конечно, — хлопнула его по плечу по-братски.

Шли тропой — поворот, где я как-то врезалась в полуголого Родиона. Потная кожа, рельеф пресса — и жар воспоминаний до сих пор откликается в теле. Сегодня его нет. Жаль. Хотелось бы снова наткнуться на эту «стену».

— Прости, что Нику поздно подбросил. Знал бы, что волнуешься, — предложил бы поесть по пути.

— Ой, не парься. Нормально, — щёки вспыхнули от смущения. — И прости, что с тобой грубо.

Он тихо усмехнулся — звук глубокий, спокойный.

— Смотри: за фигню извиняемся.

— Такое бывает, — подмигнула.

Савелий помолчал и вдруг выдал:

— Хочу, чтобы ты меня уважала. Я Нику люблю по-настоящему.

Я остановилась, ошарашенная, и схватила его за руку повыше локтя — мышцы напряглись.

— Савелий, я тебя уважаю. Тебе показалось, что нет?

— Нет. Спросил Нику — ты занятая. Но вдруг прикрывает? Сомневался.

Конфликты с чужими — не моё. С Никой у меня всё открыто. С другими — мешкаюсь, мирюсь быстро, лишь бы буря ушла.

— Честно, — я пошла дальше, туман холодом лизнул лодыжки. — Стресс… и я чуть-чуть ревновала. Глупо. Я сама Нику подбивала на свидания. Но казалось — отдаляется, и у меня крыша поехала.

— Понимаю. Вы как сёстры.

— Да. После Ильи — только моя, я этим надышаться не могла. Он крал время — и это ранило. Может, флэшбэки. Но ты надёжный парень, честный. Родион хвалит. Сказал: подругу доверишь — ему.

— Рад. Родиона ценю. Вы с ним — пара что надо.

— Мигом всё взорвём, но счастье дарим.

— Ключ, — усмехнулся Савелий. Впереди показалась поляна, коровы мычат вдали, шерсть колышется. — Вопрос можно?

— Спрашивай.

— Илья… как Нику достал? Выходные супер, но она иногда замыкается — в постели тело деревенеет. Обнял — оттаяла, вечер… огонь.

— «Огонь» — зажгли? — хихикнула я, он подхватил, смех гулко раскатился по скалам.

— Парень молчит и наслаждается.

— Румянец выдал, — я ткнула взглядом в его щёки, они алеют.

— Карельская кровь.

— Деталей не проси, но да. Илья измывался. Год она боялась встреч.

— Что он делал?

— Всё и ничего, — я закатила глаза. — Первая любовь — взрыв. А с манипулятором — катастрофа. Он давил на неё, внушал, что с ней «что-то не так», что она «неправильно» чувствует, «не так» выглядит, «не так» целуется. На людях — шаг влево, шаг вправо, и она уже «ошибка».

— Жестоко.

— Ужас. Она тогда сломалась и не понимала, где она настоящая, а где в неё это вбили. Промыли мозги.

— Логично, что теперь извиняется, сомневается. Первый поцелуй — отпрянула, «прости», рванула. Я убеждал: ждал. Часто.

— В любви уверял?

— Да. — Савелий вздохнул тяжело. — Не против хвалить: умница, красотка, добрая. Хотелось бы, чтобы она видела это сама.

— Знакомо. Время — и с правильным парнем поймёт цену. Будь рядом, не давай ей извиняться за всё подряд, покажи здоровые отношения.

— Совет на вес золота. Спасибо, Вера.

— Не за что. Вопросы — ко мне, я эксперт по Нике.

— Держу слово. — Он толкнул меня плечом — дружеский удар, и вдруг стало теплее.

Увидишь, Вера, всё уладится.

Глава 17

* Родион *

Дни с тех пор, как понимаю, что влюбляюсь в Веру: один.

Часов, проведенных в мыслях о ней: каждый, без исключения.

Все. Кончено. Меня накрывает.

Вера заполняет голову, тело, дыхание — весь я принадлежу ей. И вырвать ее из себя уже невозможно.

— Ты потрясающая, — выдыхаю я, когда она снова обхватывает меня и двигается медленно, будто специально мучая.

Как только она переступает порог моего домика, сдергивает платье, прижимается, толкает меня в спальню и начинает снимать с меня все — слой за слоем, горячими руками, нетерпеливо. Потом минут десять доводит до безумия: губами по шее, языком по животу, — пока я не теряю самообладание. Ее пальцы разворачивают презерватив, и теперь она плавно качается надо мной. Грудь ловит отблески лампы, дыхание сбивается.

— Я соскучилась, — шепчет она, откидывая прядь. Золотистые волосы падают мне на грудь, кожа обжигает. — Это называется отчаяние — скучать до судорог?

Я смеюсь низко, тянусь к ее бедрам, заставляя ускориться, но она нарочно замедляется, дразнит.

— Нет, зайка. Я тоже скучал.

— По мне или по этому? — улыбается, и движение становится чуть глубже.

— Больше по тебе. Но без этого — невыносимо.

Она улыбается озорно, через дыхание. Ладони ложатся мне на грудь, пальцы скользят по коже вверх, упираются в мышцы. Она меняет угол — и мы сомкнуты иначе. Вера стонет громко, искренне, и звук дрожью проходит у меня по спине.

— Вот так, — говорю я и двигаюсь навстречу. — Боже, ты идеальна…

Она хватает меня за лицо и впивается в губы. Я не сразу сдаюсь: держу ее в ритме коротких поцелуев, чувствую, как она выдыхает, требуя большего. Она прикусывает мою нижнюю губу — и я не выдерживаю, притягиваю ее ближе и толкаюсь сильнее, глубже. Обхватываю ее ягодицы и начинаю двигаться быстрее, пока она не вскрикивает, запрокинув голову.

— Да, Родион… не останавливайся, — голос дрожит, пальцы впиваются мне в грудь. Волосы падают ей на плечи, грудь вздымается прямо перед глазами — влажная кожа, дрожащие соски. Воздух пахнет потом, шоколадным кремом и ею.

— Вера… — почти рычу я. — Слышишь, зайка?

Ее глаза закрываются, движения ускоряются, и я чувствую, как дрожь пробегает через мышцы внутри нее.

— Да… — выдыхает она, утыкаясь мне в шею. Зубы цепляют кожу. Тело напрягается, и я понимаю — она кончает.

Тесное, горячее, вибрирующее удовольствие выбивает из меня последние остатки контроля. Нервы гудят от шеи до пят, тело выгибается, и я отдаюсь ей целиком — так сильно, что мир исчезает. Остается только она: запах, прикосновения и громкое дыхание двух людей.

Мы долго лежим, остывая в ритме сердец, пока дыхание не становится ровным.

Я встаю, все прибираю, возвращаюсь, приваливаюсь к изголовью