Северный роман - Полина Вишневская

— А как твои «попытки»? — парирует отец. — Не вижу, чтобы твое гончарное дело кормило тебя. Ни одной твоей чашки на прилавке. Все ради чего ты нас оставил — воздух и глина.

Я застываю, не веря, что слышу. Сердце бьется глухо, и в груди будто что-то оседает.

— Я вас не бросал, — говорю медленно, сдерживая себя изо всех сил. Ты болен. — Я здесь. Я слежу за Янишполем. Я с людьми, как ты хотел. Разве этого мало?

— Недостаточно, — отвечает отец. — Пока ты не вспомнишь, кто ты. Мы простые, но честные. Мы держим слово, мы не отрекаемся от корней.

— Думаешь, я этого не знаю?

— Ты не показываешь.

Эта фраза бьет больнее диагноза.

Я молчу несколько секунд, прижимаю телефон к уху, пытаюсь собрать себя по кускам. Потом говорю тихо:

— Я все-таки докажу, что не зря родился твоим сыном.

Тишина в трубке звенит.

Свят, Господи. Я, кажется, никогда в жизни не был так зол. Будто с каждым вдохом из меня вырывают душу, а вместо нее заливают густую тьму.

Но сейчас это все неважно. Наш старый спор с отцом ничего не стоит, если он умирает. Пусть хочет добить разговор — я не позволю.

— Где вы сейчас? — спрашиваю я хрипло.

— Родион, не нужно…

— Клянусь, если не скажете, я найду сам. Проверю счета, отчеты, хоть по следам пойду — все равно узнаю. Проще сказать сразу.

Мама быстро диктует адрес: Москва, район Сокольники, частная клиника. Я записываю. Почти не слышу, как она говорит, что у них сегодня прием, просит не волноваться. Слова плывут, растворяются в шуме крови.

— Нам твоя помощь не нужна! — рявкает отец где-то на фоне.

— Да ну? — срываюсь я. — Ты лучше примешь смерть, чем признаешь, что нуждаешься хоть в ком-то, кроме себя. На деле вы оба нуждаетесь во мне больше, чем думаете.

Я обрываю звонок и со всей силы швыряю телефон на стол. Пальцы белеют, дыхание сбивается. Следующее движение будто само: я вскакиваю, поддеваю столешницу и с размаху опрокидываю стол. Дерево трещит, посуда осыпается звоном.

— Блин… — голос хрипит, срывается.

Отец умирает. Когда-то сильный, несгибаемый — и я даже не знал.

Взгляд цепляется за распахнутые створки гончарного сарая. Между ними мелькает светлая прядь волос.

Что за…

Внутри вспыхивает новый прилив злости. Каждая клетка дергается. Я рву на себя дверь и вылетаю в сад.

Доски скрипят. Слева тянет глиной и пеплом. Внутри, на фоне полок с керамикой, стоит Вера — бледная, с распущенными волосами. В руках у нее свежевыжженный кружок.

— Что ты здесь делаешь?! — рявкаю я.

Она вздрагивает. Кружка выскальзывает из пальцев и разбивается.

Поворачивается. Глаза большие, испуганные.

— Я только…

— Не ври. — Голос срывается, но становится опасно ровным. Я уже вижу, как она ищет оправдание.

— Я… хотела посмотреть, где у тебя стоит мойка высокого давления, — выдавливает она, теребя ткань на поясе. — Хотела очистить камни у дома. А потом… увидела это. Родион, ты же мастер! Эти чашки можно продавать…

— Вон.

— Родион, пожалуйста…

— Я сказал — вон! — срываюсь на крик. Эхо дрожит в стенах сарая.

Вера отшатывается, поворачивается и спешит наружу. Я шагаю следом и хлопаю дверью так, что петли визжат.

— Не смей подходить сюда, ясно? — голос гремит, и я сам себя едва узнаю.

Она кивает, губы дрожат. В глазах блестят слезы.

— Прости. Я… не знала.

Где-то внутри шевелится мысль: останови ее, скажи что-то, извинись. Но я стою камнем, раскаленный изнутри.

— Родион… — шепчет она. — Пожалуйста.

Я смотрю на нее, на мокрые ресницы, и чувствую только пустоту. Ни капли тепла — только усталое оцепенение.

Молча отворачиваюсь, вхожу в дом и прикрываю дверь спальни. Сажусь на кровать, закрываю лицо руками.

Несколько секунд — и мысль становится кристально ясной.

Отец умирает. Москва. Мне нужно к ним. Сейчас.

Глава 18

* Вера *

Разбитое сердце. Одно. Тошнота подступила к горлу. Что только что произошло?

Я уже видела Родиона злым. И раздражённым. Но таким, как сегодня, никогда.

Будто чужой человек занял его тело и начал крушить всё вокруг. Когда Родион уехал в дом, я минут пять стояла у сарая и не чувствовала ног. Собравшись с силами, зашла внутрь — тишина, только закрытая дверь спальни. Поняла: видеть меня он не хочет. Не стала ждать, пока выйдет. Схватила вещи и побежала домой.

Теперь сижу на неубранной кровати и жду Нику.

По дороге шла, будто в тумане. Отправила ей несколько панических сообщений. Потом ещё десяток из комнаты. Позвонила. Два гудка — и автоответчик.

Ни ответа. Ни одной подруги, когда она нужна мне как воздух.

Дышу тяжело, сердце колотится. Нужно успокоиться. Сегодня много дел — нельзя раскисать.

Соберись, Вера. Ты справишься.

Мне бы Нику. Только она умеет поддержать, выслушать, принести чай и сказать: «Всё наладится».

Трясусь, поднимаюсь, меняю майку. Как будто новая одежда может что-то изменить. Натягиваю шорты, кладу телефон в карман и иду к кофейне. У входа стоит Федька — наш козёл-охранник.

Надёжный, верный... и шумный.

— Бееее! — донёсся его вопль, когда я подошла ближе.

— Привет, Федька, — выдохнула я, прижав ладонь к груди. — Вот это приветствие... Лёгкие качаешь? Надеюсь, для туристов.

Он коротко фыркнул, отошёл в сторону и, махнув хвостом, исчез по тропинке. Я восприняла это как дружеское «доброе утро».

Открыв кофейню, включила свет. Белые стены, аромат кофе и ванили создавали ощущение чистоты и уюта. Недавно мы повесили ставни и картины, и стало теплее. Полки пока пустовали: мы ещё не решили, какой сувенир заказать. Сначала хотели проверить, понравится ли посетителям наша выпечка и кофе.

Но теперь я сомневалась во всём.

Сняла стулья со столов, расставила маленькие вазы, которые недавно принёс Родион. Взяв одну в руки, заметила на керамике засохшую красновато-глиняную глазурь. Внезапно меня пронзила мысль: он ведь сделал их сам. Сказал, что «валялись у него», имея в виду сарай.

Перевернув вазу, не увидела ни подписи, ни метки. Работа была идеальной: изящные линии, оттенок, напоминающий вечерний свет Онеги. Сердце сжалось: нужно было сказать, как они прекрасны… Но теперь поздно. Наверное, это и было то самое дело, от которого его когда-то отвлекли.

В этот момент дверь распахнулась.

— Господи, наконец-то! — выдохнула я с облегчением. — Где ты была? Почему не отвечала на звонки?

Ника стояла у порога, скрестив руки, с плотно сжатыми губами и холодным взглядом. У меня свело живот, тело напряглось.

— Что-то хочешь сказать? — спокойно спросила она.

— Ника, мне нужна подруга. Мы