Северный роман - Полина Вишневская

— Всё можно было избежать. Просто будьте осторожнее. Думайте головой. Я бы сейчас не считал последние минуты. Если бы тогда погиб ты, а Коля остался, я бы злился так же. Потому что мы оба поступили безрассудно. Твоя мать чуть не сломалась. А у меня, — он касается груди, — осталась дыра: я мог потерять не одного, а двух сыновей.

Он устало проводит ладонью по лицу, давит пальцами в переносицу и откидывается в кресло.

— Пап, я… я не знал, — шепчу я. — Думал…

— Знаю, что думал, — его голос становится тише. — Может, виноват я сам. Никогда не сказал прямо. Но, Родион… я всё ещё злюсь. И, наверное, буду, пока жив. За то, что не понял, как важно думать не только о себе.

Не выдерживаю. Делаю шаг, протягиваю руку, обхватываю его пальцы. Он неожиданно сжимает мою ладонь, подносит к губам и целует костяшки. Пока мама рядом сдерживает слёзы, он прижимает наши сцепленные руки к щеке.

— Я мог потерять вас обоих, — его голос полон боли, и меня ломает изнутри.

— Прости, — наклоняюсь, прижимаю лоб к его лбу, ладонью кладу ему на затылок. — Прости, пап. Мне так жаль.

— Люблю тебя, сын, — говорит он почти шёпотом.

Горло сдавливает, дыхание вырывается рыданием. Слезы текут по щекам.

— И я тебя люблю, пап, — выдохнул я.

Мы сидим, обнявшись: мама рядом с рукой на его плече, я напротив отца. Чувствую, как он дышит тяжело, но жив. И впервые за долгие годы в доме снова стало светло.

Глава 20

* Вера *

Разбитое сердце: одно — всё ещё. Приступов тошноты от нервов: три. Сообщений и звонков, на которые ответили: ноль. Количество съеденного пирога, чтобы заглушить чувства: слишком много, чтобы считать. Пришлось за эту неделю испечь рекордное число вишнёвых.

Сегодня важный день, и я не знаю, что делать: заплакать, улыбнуться или снова пойти к умывальнику. Глубокий вдох. Раз, два, три через нос. Выдох — так же. Ты справишься. Всё будет хорошо.

Я осматриваю кофейню. До открытия осталась минута, но я всё ещё чувствую себя не готовой, хотя последние два дня жила здесь. Пекла, пробовала новые напитки, расставляла всё так, будто от этого зависела моя жизнь. Разложила флаеры о Янишполе, чтобы туристы знали: у нас можно выпить кофе, попробовать пирог и узнать о местных достопримечательностях.

Но внутри меня всё равно дрожит. Не от страха, а потому что рядом нет двух главных опор. Ни слова от Родиона, ни строчки от Ники. Они будто исчезли из мира.

Я надеюсь только на одно: сегодня они появятся, дадут мне шанс извиниться, и всё вернётся на круги своя. Может, даже обнимемся и снова станем собой.

Внезапно телефон в кармане завибрировал. Я схватила его так быстро, что чуть не уронила. Будильник? Нет, уведомление. Шоу начинается.

Глубоко вздохнув, я подошла к двери, дрожащей рукой повернула ключ. Натянув улыбку, вышла наружу.

Передо мной — пустая улица, тишина. Ни души, ни друзей, ни любимого. Никого. Лицо опустилось, сердце сжалось. На дороге, вдоль тропы — ни шагов, ни звуков. Только ветер колышет вывески.

«Не опускай руки,» — шепчу себе. «Ты ведь только открылась.»

Выпрямляю табличку «Открыто», распахиваю дверь и возвращаюсь внутрь. Переставляю стаканы в десятый раз, проверяю витрину: лепёшки, сконы, пироги на месте. Ровняю салфетки, убираю крошки, наводя порядок.

Тишина звенит в ушах. Воздух пахнет тестом и пустотой. На экране 10:30. Сердце падает. Никто не пришёл. Даже они.

Сижу за стойкой, нервно перебирая ногами, шепчу, как молитву:

— Пожалуйста, не дай мне провалиться.

Минуты тянутся бесконечно. Десять. Двадцать. Час. Но ничего не меняется. Ни автобусов, ни чужих ароматов, ни смеха. Только я и осколки надежды, которые уже не собрать.

К часу дня прислоняюсь к стене. Плечи дрожат, горло сжимает боль. Ни единого письма, ни «прости». Что болит сильнее: что никто не пришёл или что именно они не пришли? Похоже, для Родиона и Ники я стала ошибкой.

Слёзы застилают глаза, пока пальцы машинально перебирают нитку на легинсах. Неужели всё напрасно? Вдруг раздаётся тихий стук.

— Эй, есть кто-нибудь? — слышится голос.

Я замираю, слёзы высыхают. Кто это? Быстро вытираю лицо и вскакиваю. На пороге стоит Лёха — взлохмаченный, запыхавшийся, с мокрыми перчатками.

— Прости, опоздал, — говорит он. — Автобус застрял, все бросились помогать.

— Мы? — переспрашиваю я. В этот момент входит Мирон, тяжело дыша.

— Лепёшки остались? — спрашивает он.

— Федька, отойди! — весело кричит Лиза, пробираясь мимо козла у двери. За ней заходят Хома, Саша и Савелий.

Лёха объявляет, что лепёшки есть, и все радостно гудят. От облегчения я разрыдаюсь по-настоящему. Они пришли. Пусть не те, кого я ожидала, но они пришли.

— Эй, ты в порядке? — спрашивает Лёха, подходя ближе.

Я киваю, хватая воздух.

— Просто думала, что никто не придёт, — обрываю себя.

— Мы с утра в грязи, — говорит он с усмешкой. — Перед Янишполем обвал, автобус застрял, остальные повернули. Но дорогу освободили. Люди умылись, и мы сразу сюда. Не сердись, ладно? Вчерашняя лепёшка меня задержала.

— Да, особенно когда много масла, — добавляет Мирон, обнимая брата. — А кто-то потом отрабатывает сладкое в зале.

Все смеются, и смех уносит последние слёзы.

— Спасибо вам, — шепчу я. — Хотите чаю?

— Чёрный, без сахара, пока Лиза не заняла лучший столик, — отвечает Лёха.

— Слышал? — улыбается Лиза. — Настоящий джентльмен.

Снова раздаётся смех. Я улыбаюсь и иду за стойку, чтобы приготовить чай. Василий требует все оладьи, сказав, что отнесёт их тем, кто помогал с аварией.

Когда к прилавку подходит Савелий, на тарелке остаются две лепёшки и кусочки вишнёвого пирога. Он берёт меня за руку:

— У тебя всё получилось, Вера. Отличная работа.

— Спасибо, — отвечаю я, чувствуя, как мысли роятся в голове. Боюсь задать вопрос, который давит на сердце. — Как Ника?

Савелий хмурится:

— А что с Никой? Я думал, она у тебя.

— Нет, — внутри всё сжимается. — Мы сильно поссорились, и я думала, что она пошла к тебе.

— Она сказала, что хочет побыть одна, обдумать всё. Я… думал, она у тебя.

Перед глазами всплывает лицо подруги: её злость, боль, одиночество. Господи.

Я хватаю телефон и быстро набираю её номер. Гудки. Автоответчик.

— Поднимет, — неуверенно говорит Савелий.

— Ты писал ей?

— Нет, решил не мешать, — он достаёт телефон. — Сейчас попробую.

Связь оборвалась, и после сигнала автоответчика раздался гудок. Савелий заговорил:

— Ника, это я. Мы беспокоимся. Ответь, пожалуйста. Дай знать, что всё хорошо.

Он положил телефон на прилавок.

Наступила тишина.

— Что теперь? —