Северный роман - Полина Вишневская

Она разворачивается к двери.

— Ника, подожди! — кричу я. — Давай поговорим. Не уходи так...

— Я устала, — отвечает она, не оборачиваясь. — От разговоров, оправданий. Мне нужна тишина.

Дверь тихо закрывается, остаётся оглушительная тишина.

Я медленно опускаюсь на пол. Колени подгибаются, ладони закрывают лицо. Горячие слёзы текут вниз, дыхание сбивается. Всё вокруг — стулья, запах кофе, вазы Родиона — кажется чужим, словно этот уют вдруг исчез.

Что, если она права?

А что, если это всё, что у меня осталось?

Я пишу дрожащими пальцами:

Вера: Ника, вернись. Поговорим. Не хочу оставлять нас в ссоре.

Вера: Мы никогда так не делали — не держали обиды.

Вера: Всегда обсуждали всё. Скажи, что сможем и сейчас.

Отправляю.

Прочитано. Тишина.

Пауза. Сердце бьётся где-то в горле.

Вера: Родион, я приходила, но тебя не было... Хочу извиниться. Пожалуйста, поговори.

Вера: Мне плохо без тебя. Не хочу ругаться. Мы можем понять друг друга?

Вера: Прости, что влезла куда не надо. Просто хотела узнать тебя ближе. Ответь, пожалуйста.

Телефон молчит. Только экран мигает белым в темноте комнаты.

Вера: Кто-нибудь... Пожалуйста. Хоть кто-нибудь поговори со мной.

Курсор мигает, но ответа нет. И это молчание звучит как самое страшное слово.

Когда дверь кофейни распахивается, я опускаю взгляд. Сердце ухает, дыхание застревает. Надеюсь, это Родион или Ника.

Поднимаю глаза — и вижу Лёху. Надежда рассыпается, как стекло.

Проходит два дня. Два пустых дня, когда никто не подаёт знака.

Я пеку, убираю, украшаю кофейню и пытаюсь не думать о последних разговорах. Родион зол, Ника холодна.

Эгоистичная. Самовлюблённая. Навязчивая. Плохая подруга. Увязла в мужчине, которого не знаю.

Повторяю эти слова, пока они не режут. Может, я и правда утратила грань, ушла в себя, перестала слушать.

Эти дни тянутся мучительно. Особенно вечера — дом пуст, руки не заняты, нечего делать, кроме как прижимать телефон в ожидании ответа. Но его нет.

— Не сдерживай восторг от нашей встречи, — шутит Лёха, хлопнув дверью.

Я пытаюсь улыбнуться, губы не слушаются. Внутри натянута тонкая нить — стоит тронуть, и она лопнет.

— Что случилось? — спрашивает он, подходя к стойке.

Три простых слова, и защита рухнула.

Я моргнула, и слёзы, которые сдерживала два дня, хлынули сами собой. Губы задрожали, я закрыла лицо руками.

— Прости… — прошептала едва слышно.

— Не извиняйся, — мягко сказал он, обходя стойку. Положил руку мне на плечо, другой обнял за спину. Я прижалась лбом к его груди, вдохнула запах леса и муки — чужой, но тёплый, живой. Сейчас мне нужно было чьё-то присутствие, просто плечо. Родион… даже не знаю, остался ли он в моей жизни.

— Что стряслось? — тихо спросил он.

Я вытерла слёзы, отступила.

— Тяжёлые дни.

— Из-за Ники?

— Ты знаешь?

— Савелий говорил со мной вчера. Беспокоится за вас обеих, — Лёха поднял мой подбородок, посмотрел внимательно. — Как ты?

Я всхлипнула, покачала головой.

— Плохо, Лёха. Всё рушится, и я не знаю, как собрать это обратно.

Он взял меня за руку, подвёл к столу, подвинул стул, усадил. Потом пошёл за прилавок, достал чайник и тарелку. Через минуту передо мной дымился чай и лежала горячая лепёшка. Он разрезал её, половину положил на салфетку, вторую оставил мне.

— Говори, — попросил он. — Что там случилось?

— Уверен, что хочешь знать?

Он кивнул.

— Конечно. Мы теперь одна команда, здесь принято помогать.

Я отломила кусочек лепёшки. Сладкий запах масла немного вернул меня к жизни.

— Всё началось с Родиона, — начала я, чувствуя стыд. — Мы были у него… он получил звонок, и я вышла из комнаты, не хотела мешать. Потом заметила открытые двери в сарай и зашла.

— В его мастерскую? — спросил Лёха, морщась.

— Хотела найти мойку высокого давления, — призналась я. — Но не ожидала того, что увидела.

— Да уж, туда он никого не пускает, — сказал Лёха.

— А зачем? — вырвалось у меня. — Его гончарные работы — просто чудо. Таких ваз я никогда не видела. Он мог бы продавать их, делиться с людьми!

Лёха задумчиво посмотрел на меня и вздохнул:

— Он не умеет делиться тем, что любит. Боится, что отберут. Поэтому прячет.

Я молчала, чувствуя острое сожаление. За злость Родиона, за слова Ники, за то, как нелепо всё вышло.

— Согласен, — сказал Лёха, откидываясь на стул. — Но это часть его жизни, которой он почти ни с кем не делится. Историю знает только он сам.

И вдруг я поняла: именно так следовало ответить Савелию, когда он спросил про Нику.

Господи, какая же я глупая.

— Понимаю, — прошептала я.

— Что он сказал, когда застал тебя в мастерской? — спросил Лёха.

— Накричал. По делу, — я почувствовала, как меня обдало жаром. — Велел уйти, и с тех пор мы не общаемся. Если задуматься, я не могу его винить. Я была так поглощена собой, что не подумала, как ему тяжело. Писала, звонила, ходила, но… тишина.

Лёха почесал щёку и замолчал.

— Наверное, не должен говорить, но скажу, — он посмотрел на меня поверх чашки. — Он неравнодушен к тебе, Вера. Это точно.

Я покачала головой.

— Лёха, не надо утешать. Он ясно дал понять, что не хочет меня видеть.

Лёха усмехнулся.

— Я его знаю всю жизнь. Никогда не видел его таким, как с тобой. Между вами что-то есть, и это не отпускает. Дай ему время, остынет. Не сдавайся.

— Он сказал, что придёт завтра, — я нервно сжала руки. — Может, у меня получится извиниться. Попросить прощения.

— А что завтра? — спросил Лёха.

— Открытие нашей кофейни. Официальное. Я отправила письма в туркомпании, чтобы они знали: в Янишполе появилось новое место, куда можно заехать после поездки к камню деда Семёна. С выпечкой, кофе, пирогами... — у меня сводит живот от волнения.

— Значит, премьера, — кивнул он одобрительно.

— Похоже на то.

— Поздравляю, зайка. Ты действительно всё изменила. Место оживёт.

— Спасибо, Лёха, — выдохнула я, и на миг стало легче.

Он протянул руку и сжал мою ладонь.

— Что бы ни случилось с Никой и Родионом, не бойся. Такие связи просто так не разрываются. Подумают, выдохнут и вернутся. Мы с Родионом тоже не раз ссорились, но дружба от этого становилась только крепче. Всё будет хорошо. — Он слегка сжал мою руку. — Держись, Вера. И... Ты правда хочешь открыть ему сердце? Любишь его?

Мои щёки вспыхнули. Возразить было нечего.

— Да, наверное... люблю. Раньше я никого не любила по-настоящему, если не считать книжных фантазий. А с Родионом всё иначе. Он трудный, но живой. Злит, поддерживает, защищает, помогает увидеть в себе больше, чем я думала. Рядом с ним я на своём месте.