Северный роман - Полина Вишневская

и притягиваю Веру к себе. Она тихо выдыхает и устраивает голову на моей груди. Я смотрю вниз — в ее полусонные, довольные глаза — и понимаю: я никогда не был счастливее.

— Хочу есть, — простонала она.

Я усмехаюсь, перебирая пальцами ее волосы, влажные от тепла.

— Хочешь пирога?

Вера приподнимается, смотрит с надеждой:

— Ты испек?

— Испек днем. Потому что знал, что ты придешь.

— Если бы мы не занимались любовью, я бы за это тебя еще раз обожала, — смеется она.

— Красиво сказала. — Тянусь к стулу, достаю свое хлопковое рубашечное чудо и бросаю ей. — Накинь, пока я тебя взглядом не раздену снова.

— Какая трагедия, — кокетливо бурчит она, натягивая ткань.

Я натягиваю спортивные шорты и спускаюсь на кухню. Тарелки беру из моих — обожженных пару дней назад в печи. Глазурь легла нежно: смесь зеленого мха и голубого, как отражение воды в Онеге. Я мечтаю — посуду делать самому, но времени в обрез. До Веры вообще все стояло пылью. А с ней будто просыпается источник: идеи рождаются, руки снова хотят творить.

Достаю из холодильника шоколадный пирог с глазурью, нарезаю щедро — два огромных куска. С моей «девчонкой» скупость неуместна: лучше дать сразу, чем потом смотреть, как тянется за добавкой.

Когда оборачиваюсь, она уже лежит на диване, свернувшись клубком. Волосы подняты высоко, на щеках теплый румянец и легкий след от моей щетины. Нежная, уютная.

Подхожу, провожу пальцем по коже под скулой.

— Не больно?

— Нет. Нравится. Будто клеймо — твое, — улыбается она сонно.

Я наклоняюсь, целую в губы, поднимаю ее и усаживаю.

— Вот и отлично. Мое. — Оставляю короткий поцелуй и иду за пирогом.

— Почему ты такой чудесный? — спрашивает она, когда я протягиваю тарелку. — Ты и это сам сделал?

Я киваю, наблюдая, как она подносит вилку: шоколад блестит на крошке, глаза у нее загораются.

Она вздыхает, улыбается сквозь морщинку смеха, и я понимаю: вот ради таких минут и живешь.

— А как еще, по-твоему, выпекают пирог? — спрашиваю я, наблюдая, как Вера придвигает к себе тарелку.

Она откалывает кусок вилкой, пробует и стонет от удовольствия.

— Боже, как же это вкусно. Намного лучше, чем все мои пироги из готовых смесей.

— Мой отец бы за такое в обморок упал, если бы ему подали магазинную смесь, — усмехаюсь я.

— Карельские снобы, — шутит она, прищурившись. — Так вот, я подумала вывесить новое меню в пятницу. Испеку пару противней лепешек и оладий, посмотрим, как народ из экскурсионных автобусов отреагирует в пятницу и субботу, а к понедельнику подправим, если что. Что скажешь?

— А с кофемашиной разобралась?

Она кивает, все еще жуя пирог, потом проглатывает и вытирает губы кончиком пальца:

— Такая же стояла на работе, когда я помогала Лизе. Она брала только свежемолотые зерна, сливочную пену — и все вручную. Я за год стала профи: могу варить хоть латте, хоть капучино под вкус каждого. Сначала боялась не справиться здесь, но теперь понимаю: все просто. С нашим меню я справлюсь даже во сне.

— А с выпечкой как?

— Отлично. На неделю хочу приготовить еще партию слоеных лепешек и отправить в холод, как ты советовал. А свежие оставлю для местных — им ведь важно, чтобы таяли во рту.

— Умно.

— Я подумала: пирог съедят не так быстро, но посмотрим. Сделаю несколько заранее, на подхват. Ах да, купила био-упаковку для тех, кто берет с собой. Пенопласт был дешевле, но после того, как увидела, что делают отходы с природой, не смогла так сэкономить.

— Мама была бы тобой горда, — тихо говорю я. — Когда мы ходим в походы по лесам, везде валяются упаковки на берегу. Туристы кидают, будто лес — свалка.

— Не понимаю таких людей, — возмущается она, утыкаясь в тарелку. — Как можно бросать мусор там, где так красиво?

— Этого никто не поймет. — Пожимаю плечами. — Но хотя бы мы можем делать правильно. Твое решение — уже вклад.

— Слушай-ка, Хмурый Карел, выходит, ты у нас любитель природы?

— Если живешь в Янишполе, другого пути нет.

— Логично. — Она берет еще ложку пирога, глаза у нее сияют сладко и тепло. — Думаешь, пятница — подходящий день для открытия?

— Самое время. Туристы подтянутся.

— Отлично. Я с утра напишу компаниям, которые возят группы, пусть расскажут про кофейню.

— А я буду первым в очереди, когда откроешься.

— Правда? — Она наклоняется и оставляет шоколадный поцелуй на моих губах. — Обещаешь прийти?

— Конечно.

— Точно обещаешь?

— Точно. Ты же моя девчонка, разве нет?

— Не знаю, — отвечает она с лукавой робостью, глядя мне в глаза. — Я твоя?

Я провожу рукой по ее подбородку, поднимаю взгляд — серьезный, теплый.

— Ты это прекрасно знаешь.

— А если сказать это по-карельски, «девчонка» звучит как «подруга»? Представляю, как ты стоишь перед мужиками и говоришь: «Вот моя зайка — вся моя».

Я не отвечаю сразу, просто смотрю — тяжело, горячо. Вера ерзает, краснеет, тянется к чашке, пытаясь спрятать смех.

— Ну… не смотри так. Это сбивает с толку, — выдыхает она, и я вижу, как у нее пульс бьется у виска.

— Что, — хмыкаю я, — стесняешься?

— Нет, — улыбается она, щелкнув пальцами, — просто знала, что привлеку внимание.

Я качаю головой, откидываюсь в кресле и продолжаю наблюдать, не скрывая ни нежности, ни желания. Какая же она непредсказуемая, дерзкая, смешная — в ней жизнь, импульс, смысл.

— Один вопрос, — говорит она, жуя. — Когда родители вернутся, поговоришь с ними?

— О чем? — хмурюсь я.

— О том, что ты не занимаешься тем, что любишь. Я видела тебя за выпечкой — ты там живешь. Расскажешь им?

— Нет, — отвечаю сухо, надеясь, что она сменит тему.

— Родион, нельзя всю жизнь быть недовольным.

— Я не недоволен.

— Почти поверила, — роняет полушепотом и отводит взгляд.

— Почему бы тебе не поверить? Ты делаешь меня счастливой, Вера.

Она улыбается, но по лицу видно — ей мало. Тянется и накрывает мою ладонь своей.

— Я вижу потерянную душу, когда напротив сижу. Ты запутан, Родион.

— Откуда вдруг это взялось? — ошарашенно спрашиваю я. Еще минуту назад — пирог и поцелуи, а теперь разговор о смысле жизни. — Без предупреждения.

— Просто, — отвечает мягко. — Когда ты в пекарне, ты светишься.

— Потому что ты рядом, — говорю спокойно.

— А если не я… что бы тебя радовало?

Я отставляю пустую тарелку.

— Прекратим разговор.

— Почему? Почему не сказать, чего хочешь на самом деле?

— Потому что неважно. Все равно не случится. — Я поднимаюсь, ставлю тарелку в раковину и ухожу в спальню. Опускаюсь на край кровати, провожу рукой по волосам, чувствуя раздражение и пустоту внутри.

Долго ждать не приходится —