Любовь без срока давности - Ольга Ивановна Коротаева

ненавистью. – Я лишь хочу, чтобы Рогов так думал. Поэтому и уговаривал его сдать поставщика. Но Степан вывернулся. Заявил, что ты в его руках. А мне было нужно лишь, чтобы его люди слышали, о чём мы говорим. Этого достаточно для…

– …того, чтобы Рогов бесследно исчез, – потрясённо заканчиваю я. Качаю головой: – Если бы Рогов признался, тем самым подписал бы себе смертный приговор. Вот это партия! Ваша месть очень изощрённая. Но зачем нужен брачный договор? Тётя Таня приходила ко мне за советом. Уж простите за интерес.

– Имеешь право знать, – вздыхает он. – Только в этом трудно признаться. Дело в том, что я болен. Неизлечимо и, скорее всего, жить мне недолго.

Сердце замирает у меня в груди:

– Что? И сколько это «недолго»?

– Настолько, что я тороплюсь закрыть все долги, – говорит он, и по мягкому тону я знаю, что Василий улыбается. – Хочу всё оставить любимой женщине и ребёнку, обеспечить их тем, чего лишил по своей трусости, но…

– Без завещания, чтобы их не пугать, – снова заканчиваю за него и порывисто прижимаюсь к его груди.

– Не нужно жалости, девочка, – тихо говорит он. – Это всего лишь жизнь. Я был дрожащей тварью столько лет. Лишь получив диагноз, перестал бояться.

– И поэтому заговорили о карме, – улыбаюсь сквозь слёзы.

Мне больно от мысли, что Ваня ещё не обрёл отца, а уже теряет его. Василий обнимает меня, шепчет:

– Не говори им, когда выберемся.

И тут раздаётся скрежет замка. По глазам бьёт яркий свет, звучит жёсткий голос:

– На выход!

Василий тяжело поднимается, берёт меня за руку, помогает встать. Я щурюсь, а в груди загнанной птицей бьётся сердце. Когда выберемся? Если! Если выберемся. Как бы ни успокаивал меня Василий, не верилось, что всё будет так просто. Рогову незачем оставлять нас в живых.

Ругаю себя, что так опрометчиво доверяла оборотню в погонах. Идеальная репутация и нарочитая неподкупность восхищали меня. Сейчас же, думая об этом, поражаюсь, как могла не замечать очевидного? Нет идеальных людей! Их не существует. А если ты встречаешь такого, то стоит насторожиться: человек, который играет в доброго супергероя – отличный актёр, и только. Но Степан Деомарович, судя по рассказу Василия, долгие годы оттачивал своё мастерство, неудивительно, что я поддалась очарованию «защитника». А защищал Рогов лишь свои интересы, сейчас я это осознаю.

Иду медленно, опускаюсь на тот самый продавленный диван, поднимаю взгляд на расположившегося напротив оперативника. Степан Деомарович смотрит своими тёмными блестящими глазами – такими обманчиво добрыми и честными! – и улыбается. А у меня мороз по коже ползёт, и волосы на затылке льдом стягивает. Не выбраться нам отсюда! Точно не выбраться!

– Что-то хотите мне сказать, Нина Ивановна? – почти мурчит и жмурится от удовольствия и осознания собственной неуязвимости Рогов.

– Я бы предпочла не разговаривать с вами, – отвечаю зло и, сдерживаясь, всё же задаю мучащий меня вопрос: – Зачем вы приказали убить одноглазого человека?

– Не понимаю, о чём вы, – ещё шире улыбается Рогов.

Но я-то вижу, что не только понимает, но и глумится. Жалею, что оперативник от меня далеко, сжимаю тот самый ржавый гвоздь, который прихватила с собой. Сейчас с удовольствием лишила бы глаза и этого оборотня.

– Это же вы приказали бедняге отравить меня, – говорю мрачно. – А ещё удивлялись, что нашёлся глупец, который не побоялся напасть на судью неподалёку от вас. Зачем надо было его убивать?

– Это вас нужно спросить, – не сдаётся оперативник и приподнимает брови: – Возможно, вам хотелось прикрыть грязные делишки отца своего любовника? У меня есть свидетели, что это якобы нападение организовали вы сами, чтобы пресечь слухи о том, что люди на заводе отравились вовсе не хлором.

– Вы сумасшедший, – говорю я. – Зачем мне это?

– Потом придумаю, – слегка поморщившись, отмахивается Рогов и, ухмыляясь, смотрит на противника. – А сейчас, – вытащив пистолет, неожиданно бросает его Василию, – даю тебе последний шанс.

Отец Вани ловит оружие, парой быстрых движений проверяет магазин и уточняет:

– И для кого эта пуля?

– Тебе решать, – хищно кривится Рогов, кивает на меня: – Если желаешь Нине добра, убей её! Или отдам женщину своим парням.

У меня дыхание от ужаса перехватывает, а Василий в порыве ярости мгновенно вытягивает руку, раздаётся звук выстрела. Всё происходит так быстро, что я ещё пару мгновений пытаюсь осознать трагедию, а тело отца Вани уже тяжело наваливается на меня. Холодея от ужаса, перевожу взгляд на Рогова.

– Ой, – ухмыляется он, – кажется, это был холостой патрон. Но кто об этом узнает? А я лишь защищался.

Лжедоктор, который стоит за диваном, где вольготно расположился Рогов, наводит дуло пистолета, из которого только что застрелил Василия, на меня. Зажмуриваюсь…

– Стой, – велит Рогов, я распахиваю глаза. Степан Деомарович поднимается и направляется ко мне. Невольно вжимаюсь в спинку, когда он, спихнув тело на пол, усаживается рядом и, положив руку на спинку дивана, улыбается мне так, словно мы у него на работе: – Нина, вы мне нравитесь. Честно! Я не хотел бы терять вас. Может, мы сумеем договориться?

Смотрю на него и борюсь с желанием вцепиться в противную рожу. Но зная, что на меня направлено дуло, сижу без движения. Будто со стороны слышу собственный бесцветный голос:

– Что вы хотите?

– Хочу, чтобы вы жили долго и счастливо, – берёт меня за руку Степан. О, как хочется вырвать кисть и двинуть оперативнику по роже! А Рогов продолжает обманчиво ласковым тоном: – Родили бы ребёночка. Может, стоит ради этого забыть небольшие неприятности?

– И помочь уладить те, что коснулись вас? – понимающе уточняю я и качаю головой: – Вы же сами говорили – я всего лишь цивилист. Уголовные дела не по моей части.

– Так это же легко исправить, – мягко уговаривает меня Рогов. Поглаживая мою кисть, смотрит в глаза. – Один звонок Розе Игнатьевне, и в вашей карьере произойдёт приятное изменение. Что скажете?

Я молчу, не зная, что ответить. Откажусь – и меня сразу убьют. А может, не сразу… Содрогаюсь, вспоминая слова Рогова о том, что отдаст меня парням. Но согласиться – значить продать этому дьяволу с ласковой улыбкой и тело, и душу. Стать второй Светланой без прав и воли. Быть пешкой, которую можно трахать, а можно бросить на растерзание псам, когда нужно будет отвлечь от себя внимание других опасных тварей.

Закрываю глаза и медленно вдыхаю. Прости, малыш! Мама не сможет выполнить обещание, не сумеет защитить тебя. Но и жить так, как предлагает оборотень в погонах, я не смогу. Если соглашусь – убью себя, хоть и продолжу дышать. Не смогу посмотреть в глаза ни Ване, ни