Клаудио - Джинджер Талбот

как Хизер меня бросила, я был бесполезен для всех, включая самого себя. Я не ходил на работу; Диего разделил мои обязанности между Кармело и еще парой парней. Я почти не выходил из дома. А когда все-таки делал это, ввязывался в драки и пил столько, что терял сознание. Лучше сидеть дома и не лезть на рожон. В конце концов, я могу напиться до беспамятства прямо здесь, в собственной гостиной, так же легко, как и в баре.

Я нашел жену и ее брата две недели назад. Она работает официанткой в захудалом баре в Миссисипи и делит одну комнату с Джеймсом, который устроился на стройку. Они взяли с собой и Мэри. Она работает пет-ситером (Прим: — тот, кто ухаживает за домашним животным во время отсутствия его хозяина).

Я знаю, что должен сделать, будучи солдатом мафии. Должен убить Джеймса, вернуть Хизер домой и держать ее под замком. Знаю других мужчин, которые принимали подобные меры. Но я не могу.

Я понял, в чем нуждаюсь, только после того, как она меня бросила. Я не хочу, чтобы Хизер была моей пленницей; хочу, чтобы она захотела стать моей женой. Хочу, чтобы она жаждала меня, чтобы оставалась со мной, потому что для нее я единственный мужчина в этом мире.

Она тоже этого хотела, пока я не оттолкнул ее. Все, что ей было нужно, — чтобы я сказал, что люблю ее. Открылся ей и впустил в свою жизнь. А я не смог сделать для нее даже этого. Она ушла от меня и больше не вернется.

Слышу, как поворачивается ключ в двери, и стону.

— Я, блядь, увольняюсь, — кричу с дивана, не потрудившись встать.

Диего подходит ко мне, и я вижу, что он привел подкрепление. Он здесь с Донатой и их новорожденным сыном, Анджело. Анджело завернут в кружевное одеяльце; ему уже неделя. Наверное. Время нынче какое-то размытое.

Все трое смотрят на меня, лежащего на моем ложе страданий.

— Господи, — говорит Доната, — ты только посмотри на этот свинарник!

— Господи, — бросаю ей в ответ, — ты притащила сюда ребенка? Весь мой чертов дом — опасная зона. Прости, что выражаюсь в присутствии ребенка. Но, блядь, о чем ты только думала?

— Я думала о том, что буквально чувствую эту вонь из собственного дома, — раздраженно заявляет Доната. — А еще о том, что мой ребенок не прикоснется ни к одной поверхности в этом доме, пока я все здесь не продезинфицирую.

Она передает сына Диего и идет на кухню за чистящими средствами. Я по-прежнему ненавижу грязь, но сейчас слишком разбит, чтобы убирать за собой. Погрязнуть в мусоре — это способ наказать себя за то, что оттолкнул жену.

Однако через некоторое время я чувствую себя слабой киской, лежащей здесь и позволяющей ей убирать за собой, поэтому принимаю сидячее положение, а затем иду за чистящими средствами и помогаю ей.

Когда мы заканчиваем, возвращаю все принадлежности под кухонную раковину и прихожу в гостиную, чтобы вновь занять свое место. Страдание не терпит компании.

— Ладно, миссия выполнена. Можешь теперь просто оставить меня в покое?

Она подходит к мужу, и он передает ей сына.

— Посмотри на нас, — говорит Доната.

Прищурившись, обращаю туманный взор на них.

— У тебя может быть все это, — начинает она, и в ее голосе звучит мольба. Мольба, гнев и любовь. — Ты часть моей семьи, идиот. Ты лучший друг моего мужа и его самый верный солдат. Я не могу смотреть, как ты творишь это с собой. Хизер любит тебя. И ты любишь ее. И ты слишком глуп, чтобы признать это. Иди и сделай то, что должен. Верни ее, — затем она машет рукой перед своим носом.

— Но, ради всего святого, сначала прими душ.

— Послушай мою жену, — говорит Диего, — особенно это касается душа.

Влажность в Галфпорте нельзя описать слова, ее можно только почувствовать. И я не рекомендую этого делать. Город замечательный, за исключением лета, когда здесь все равно что дышать под водой без акваланга.

Каждый раз, когда мне приходится выходить из бара Big Daddy's Crawdaddy Shack, чтобы подать еду на уличные столики, мои волосы намокают и кудрявятся, и я мгновенно покрываюсь сладким блеском. Белая рубашка прилипает к коже. И вообще, какого черта кто-то сидит на улице в такую жару? Ума не приложу.

Быстро отдаю две тарелки с ярко-оранжево-красными раками молодой паре в патио и начинаю как можно быстрее убирать соседний от них столик, чтобы поскорее вернуться в помещение с кондиционером.

Парень держит девушку за руку, и они хихикают. Я испытываю острую боль всякий раз, когда вижу влюбленную парочку. И все еще скучаю по Клаудио, и это глубокое страдание, кажется, не утихнет даже со временем. Каждый день я провожу в сомнениях. Может, мне не следовало бросать его? Может, я должна была больше стараться, чтобы ему стало не все равно?

«Нет», — повторяю себе снова и снова. Жена не должна умолять мужа о любви. Жена не должна беспокоиться о том, что каждый раз, когда злит мужа, он причиняет боль тому, кого она любит.

Но эмоционально я разбита. Чувствую, что я отказалась от него, и беспокоюсь, что темная ярость поглотит его. Я ворочаюсь по ночам, скучая по объятиям Клаудио. Странно есть, не сидя у него на коленях, не чувствовать, как он обнимает меня, прижимая к себе. Когда-то я боролась с этим; теперь же скучаю. Это было похоже на любовь, на дом.

Пока не решаюсь позвонить отцу, потому что это приведет Клаудио прямиком к нам, и я ненавижу это. Мои последние слова, обращенные к отцу, были произнесены в гневе, и это разбивает мне сердце. В выходные я заглядываю в онлайн архив и не вижу некролога в газете. Сколько еще он сможет продержаться?

— Ну и денек, — стонет Бетти Сью, другая официантка. Она берет бумажную салфетку из коробки, стоящей на пустом столике, и промокает лоб.

— Я вся взмокла, причем несколько раз, — соглашаюсь я.

— Мерзость, — вяло говорит она. — Но это ерунда. Подожди до августа.

Августа. Уф. Почему я решила, что это хорошее место для укрытия? Ну, по сути, именно здесь у нас закончились деньги. И мы нашли неофициальную работу. Вот и остались. Влачим свое существование, оглядываясь через плечо.

Устало беру еще несколько грязных тарелок и ставлю их на поднос. Бетти Сью замечает что-то на улице позади меня, и ее лицо озаряется.

— Боже мой, ты только посмотри на это! — визжит