Любовь, рожденная в аду - Светлана Тимина

Он говорил без гнева, почти спокойно. От этого становилось только страшнее.

— Советую набраться сил, Джулия. Когда я вернусь, всё начнётся заново. Думала, это все? Ничего даже не начиналось. И с появлением одежды ничего не изменилось.

Он ушёл. Дверь закрылась тихо, как лезвие ножа, и оставила после себя только тишину и его запах — табак, кожа, что-то тёплое, опасное.

Джулия осталась стоять посреди комнаты, в этом бордовом платье, как в боевом знамении. Сердце билось часто и гулко.

Но Кей, покидая камеру своей пленницы, все же оставил кое-что еще.

Книги. В мягкой обложке, справедливо опасаясь, что они полетят ему в голову при возвращении.

Джулия подошла ближе. «Божественная комедия». Нашумевший роман про сталкера и его жертву. Но среди них — «Спартак».

Она провела пальцами по обложке. Имя, давно ставшее символом непокорности, зацепило что-то внутри.

Спартак... тот, кто поднялся из плена. Кто умер, но не склонился.

Джулия села на кровать, раскрыла книгу. Несколько страниц — пока еще описание сытой жизни патрициев, намечающаяся любовная линия в ожидании баталии на арене Колизея. Но скоро сами страницы запылают от сюжета.

В животе что-то сжалось — не от страха, а от решимости.

Спустя часа четыре раздался писк открываемого электронного замка. Дверь приоткрылась, и в проеме появился мужчина.

.Лицо частично закрыто черным платком, только глаза — темные, внимательные – заставили Джулию сжаться и сделать вид, что она погрузилась в чтение.

Он вошёл молча, не глядя на нее. В руках — поднос. На нем — еда: стейк, салат, хлеб, фрукты. Всё просто, без изысков, но аромат свежего кофе ударил ей в голову.

— Поставь, — тихо сказала она, забыв, что Кей не велел разговаривать ни с кем.

Он подчинился. Но когда выпрямился, взгляд его всё же скользнул — по кровати, по шкафу, по кольцам в полу. Долго не задерживаясь, но достаточно, чтобы она ощутила это кожей.

Джулия нахмурилась. Неясно, что это было — любопытство или предостережение.

Он повернулся, вышел, закрыл дверь.

Тишина снова легла плотным покрывалом.

Джулия сделала несколько шагов по комнате. Её ладони дрожали — от ярости, от страха, от чего-то непонятного. Она осознала, что ждёт… ждёт, когда Кей вернётся. Это чувство пугало сильнее всего.

Но в то же время… ей было бы куда спокойнее с Кастелло, сем с этим цепным псом, который не тронул ее но оставил после себя какую-то липкую тревогу.

Она резко оттолкнулась от стола, опустилась на пол. Холодный паркет коснулся ладоней.

— Хватит, — прошептала она.

Аппетита не было. Но сам роман о храбром Спартаке и ее тревога требовали действия.

Она начала отжиматься от пола. Сначала медленно, потом быстрее. Мышцы горели, дыхание сбивалось. Она гнала прочь воспоминания, запахи, ощущение его рук, его взгляда.

Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Потом — пресс. Она не останавливалась, пока не почувствовала, что снова владеет телом. Что тело принадлежит ей, а не ему.

Пот струился по спине, по шее. Она легла на пол, раскинув руки, и прошептала:

— Когда я выберусь… ты узнаешь, Кей. Ты узнаешь, какой я буду, когда стану сильной.

Всё только начиналось.

50

Эти обширные пещеры были открыты для туристов днём — прохладные, влажные, с отражениями света, скользящими по сталактитам, как по старинным свечам.

Но сейчас, когда солнце клонилось к закату, и последняя экскурсия давно ушла, здесь горел другой свет — не электрический, не дневной.

Он исходил от факелов, зажжённых вдоль каменных стен, отбрасывая длинные тени, похожие на руки мертвецов.

Валентина Санторелли шла осторожно, слушая, как каблуки отдаются эхом по скальной породе. Шум моря за скалами звучал глухо, как биение сердца. Пальцы сжимали кожаные перчатки — чтобы скрыть дрожь. Но не страх, нет — просто это место дышало прошлым.

Она увидела его силуэт издалека.

Gost стоял в полумраке — высокая фигура в приталенной куртке, с капюшоном, опущенным низко на лицо. Свет факелов отражался в блеске ремня, в металлических застёжках — как у воина, наделенного таинственной миссией.

— Синьора Санторелли, — голос был глухим, с лёгкой хрипотцой, будто прошёл через время.

Он не сделал ни шага навстречу, лишь слегка склонил голову.

Вновь по позвоночнику донны пробежала смесь холода и давно забытого пламени. Интуиция кричала, что это тот, кого она единственного любила когда-то. Но арктический лед энергетики наемника и его отстраненность вызывали мощный диссонанс с ее эмоциями.

— Вы дали понять в разговоре, что знаете, где моя дочь, — Валентина подошла ближе, не скрывая ни достоинства, ни гнева. — Говорите.

Gost молчал. Лишь на миг поднял голову, и под капюшоном сверкнули глаза — серые, хищные. Что-то в них снова ударило по ней, будто прикосновение из прошлого.

Ей стало трудно дышать.

Марко.

Эта мысль преследовала ее с первого дня встречи.

Те же глаза, тот же холодный свет в зрачках. Но это невозможно. Он погиб. Она видела гроб. Она видела кровь на перилах балкона, когда дон Матео сказал: “Теперь ты — моя жена, Валентина. И никто больше.”

Она едва слышно выдохнула:

— Кто ты… может, хватит уже меня мучить?

Он поднял руку.

— Без вопросов, синьора. Всё как есть.

Тон — безапелляционный, почти властный.

— Я не скажу, где ваша дочь, и кто её похитил, — продолжил он спокойно. — Вы решите действовать сама — и сделаете хуже. Ваш необузданный нрав идет наравне с вашей репутацией хладнокровного лидера. Я не могу допустить, чтобы вы мне помешали.

Его слова падали, как камни в воду. Холодно, точно. И Валентина, как бы ни хотела возразить, прекрасно понимала: он прав. Но не в ее характере было слепо покоряться в ту же секунду.

— Вы думаете, я поверю человеку в маске? — Валентина усмехнулась, но в голосе проскользнула едва заметная хрипотца. — Я не играю в игры.

Он подошёл ближе, неспешно, уверенно. Сделал еще ещё шаг. Тень легла на её лицо.

— Тогда вы проиграете, — сказал он тихо. — Как тогда.

Её сердце замерло.

Тогда.

Он не мог знать. Никто не мог знать, как всё было в ту ночь, когда Матео Санторелли подстроил гибель Марко, чтобы получить её. Никто, кроме самого Марко.

Она хотела спросить, вырвать ответ, но не смогла.

В горле застряло нечто горячее и колкое.

— Вы хотите вернуть дочь? — спросил он,