Яд, что слаще мёда - Кассиан Маринер

его и сказала, что мужчины все одинаковые, но сейчас все было совершенно иначе. Цзи Сичэнь был не таким, как все. И сейчас он предупреждал и давал выбор. Я поняла, что тоже этого хочу и еще больше я хотела заменить холод Гуань Юньси жаром Цзи Сичэня. Но все рушила моя левая переломанная рука.

— Не сейчас, — произнесла я с сожалением. — Не сегодня, Цзи Сичэнь. Мы оба слишком устали.

— Верно, не сегодня. — Он усмехнулся, поднес мою ладонь к губам и поцеловал мокрые пальцы. — Иди спать, магнолия. Я закончу сам.

Я кивнула и вышла из купальни, оставив его одного. Завернувшись в его одеяло, я попыталась заснут, но находилась только между сном и явью, и в тот момент я смогла увидеть, как он лег рядом, поверх одеяла в новой чистой одежде. В темноте я протянула здоровую руку и нашла его ладонь, и наши пальцы переплелись. Так мы и уснули, один против всего мира. А завтра мы попробуем начать все сначала. Все обязательно наладится.

Глава 18

Мы лежали в одной постели, рука в руке, но сон, который, казалось, сморил нас в первые часы, оказался обманчивым. Он был тонким и рваным, как старая вуаль. Стоило ветру за окном ударить веткой по ставням, как мы оба вздрагивали, и половице скрипнуть, как мышцы напрягались, готовясь к атаке.

Я чувствовала жар, исходящий от тела Цзи Сичэня, который лежал на спине, глядя в темноту потолка. Его дыхание было ровным, но слишком глубоким и словно управляемым. Он не спал и думал о проигрыше, о потерянной власти и о том, что Гуань Юньси сейчас, вероятно, празднует победу, попивая вино.

Осторожно высвободила свою ладонь из его пальцев. Моя левая перебинтованная рука ныла тупой, изматывающей болью, но куда сильнее болела душа. Мы были живы, но побеждены, и сейчас боролись в этой темноте со своими демонами. Цзи Сичэнь пошевелился и резко сел на кровать, спустив ноги на пол.

— Не могу, — прорычал он в темноту.

Он встал и прошел к окну, открыв полностью ставни. Подул холодный ветер, который приносил запах гари. Я приподнялась и взглянула вдаль. Там, вдалеке раскрывалось всеми красками оранжевое и красное зарево. Еще было далеко до утра, но по своей памяти я знала, что в той стороне должна была находиться резиденция цензора Пэй Жунци.

Я с немым укором взглянула на Цзи Сичэня, который медленно подошел к столу с кувшином и начал жадно пить прямо из горла.

— Вино не вернет документы. Но жечь резиденцию цензора — это зря, — тихо сказала я.

Цзи Сичэнь замер, медленно поставил кувшин на стол и обернулся.

— Документы... — он горько усмехнулся. — К демонам документы и Пэй Жунци. Я пытаюсь заглушить шум крови в ушах, а не мысли о Гуань Юньси.

Он шагнул к кровати, и я заметила, что его халат оголил грудь.

— Ты знаешь, что такое тяга крови, Юйлань? — спросил он, подходя ближе. — Это яд. Когда ты на грани смерти, он дает тебе силы свернуть горы. Но когда опасность проходит... то он требует выхода и сжигает вены изнутри. — Он оперся коленом о край кровати, нависая надо мной. — Мне нужно что-то разбить, — прошептал он, глядя мне в лицо. — Или кого-то убить. Или...

Он не договорил и его взгляд скользнул по моим губам, шее и вырезу рубахи, который был не таким широким, чтобы под низом можно было что-то увидеть, но ему это не мешало. Я смотрела на него, все понимая, и внутри меня медленно просыпался ураган. Страх перед пытками, унижение в тюрьме, боль и отчаяние смешались в горючую смесь. Мне нужно было подтверждение, что я жива, а не просто кусок мяса, способный существовать. Я хочу почувствовать вкус жизни. Что мое тело принадлежит мне, а не памяти о Гуань Юньси.

— Или? — тихо переспросила я. Я смотрела ему прямо в глаза, прекрасно понимая, к чему все это приведет, и не желая отступать.

Цзи Сичэнь наклонился ниже. Его грубые, горячие пальцы коснулись моей щеки, очерчивая линию скулы.

— Или сгореть, — глухо выдохнул он и накрыл мои губы своими.

Это не было похоже на наш поцелуй в архиве. Тогда ими двигали любопытство, сейчас же это была чистая необходимость и голое отчаяние. Он смял мои губы жестко и властно, не прося, а требуя ответа. Я приоткрыла рот, впуская его, и ощутила на языке терпкий вкус вина, смешанный с горечью.

Мой тихий стон стал для него щелчком. Цзи Сичэнь рывком притянул меня к себе, окончательно забыв о хрупких границах. Его пальцы запутались в моих волосах, оттягивая голову назад, обнажая беззащитную линию горла. Оторвавшись от губ, он скользнул поцелуями ниже, жадно, оставляя на коже влажные, горящие метки.

— Ты сводишь меня с ума, — прорычал он мне в ключицу. — Три года... Три года я жил как монах, упиваясь лишь кровью на клинке. А потом появилась ты.

Моя здоровая рука сама потянулась к нему. Я отчаянно вцепилась в его плечи, притягивая еще ближе, чтобы ощутить его тяжесть и желая, чтобы он раздавил и растоптал во мне призраки прошлого.

— Заставь меня забыть, — сорвалось с моих губ жарким шепотом. — Заставь меня забыть чужие руки. Выжги его из меня, Цзи Сичэнь.

Эти слова хлестнули его, словно удар плети. Он вскинул голову, темные глаза превратились в бездонные омуты.

— Выжгу, — пообещал он. — К утру ты даже собственного имени не вспомнишь.

Он одним хищным движением сорвал с постели одеяло. Пальцы ухватили край моей рубахи, стягивая её через голову. Я подалась навстречу, помогая ему, насколько позволяла с лубками левая рука. Тонкая ткань скользнула по коже и бесшумно осела на полу.

Я осталась перед ним полностью нагой. В неровном, дрожащем свете свечи мое тело казалось картой чужой жестокости, доказательствами которой были темнеющие синяки на ребрах, ссадины на бедрах и жесткие бамбуковые створки на сломанной руке. Цзи Сичэнь замер, тяжелый, почти осязаемый взгляд медленно скользил по моим ранам, и в этом взоре не было ни капли жалости, только темное, голодное восхищение.

— Красивая, — хрипло выдохнул он. — Даже в этих синяках. Ты выглядишь как драгоценный фарфор.

Сброшенный халат глухо упал следом за моей рубахой. Его тело в темноте казалось великолепным. Литые мышцы,