Яд, что слаще мёда - Кассиан Маринер

Цзи Сичэнь накрыл меня собой соприкоснувшись кожа к коже, жаром к жару. Почувствовала его твердость, которая упиралась в мой живот. Я выдохнула, когда он прижался ко мне всем своим весом, испытывая шок от соприкосновения. Его колено властно вклинилось между моих ног, заставляя раскрыться.

— Я буду осторожен с твоей рукой, — прошептал он в губы, но его ладонь уже грубо сжала мою грудь, словно она ему принадлежала. — Но только с рукой. В остальном... я тебя не пощажу.

— Не щади, — на выдохе попросила я.

Я кожей ощущала его обжигающую твердость, прежде чем он вошел в меня грубо, до самого конца, одним резким толчком. Боль пронзила низ живота, но я тут же захлебнулась в остром удовольствии. Выгнулась дугой, впиваясь короткими ногтями здоровой руки в его исполосованную спину.

Я чувствовала его каждой пульсирующей складкой, осознавая, насколько идеально он мне подходил. Мое тело плавилось, отзываясь влагой, чтобы смягчить этот неистовый напор. Он медленно потянул на себя, давая мне прочувствовать каждый цунь потери, и снова резко вошел со звучным шлепком кожи о кожу. И задвигался в безумном, животном темпе.

Его губы впились в мои. Он словно пил меня, как путник, бродящий по пустыне и давно не видевший воды, и сжимал так, будто это был его последний раз. Цзи Сичэнь не заботился об осторожности, он брал жестко и властно, вышибая из легких дыхание, которое тут же жадно ловил своими губами. Он кусал мои губы, плечи, ключицы, словно клеймил.

— Юйлань... моя... только моя...

Я отвечала ему тем же диким безумием. Кусала плечи, оставляя на коже следы зубов, царапала спину и стонала, ощущая приятную ноющую боль и наслаждение, когда он доходил до самого конца. Я использовала его яростную силу, чтобы заглушить собственную боль и доказать себе, что жива.

Но в какой-то момент перед глазами все смазалось. Образы в голове столкнулись и пошли трещинами. Появилась холодная терраса, блеск стали и Гуань Юньси, пронзающий мою грудь.

«Ты лишь ступенька».

Слезы хлынули из глаз и покатились по щекам. Я заплакала, не переставая двигаться навстречу Цзи Сичэню, содрогаясь от рыданий и наконец-то выплескивая наружу всю ту черную гниль, что отравляла меня. Цзи Сичэнь тут же почувствовал изменения во мне, замер на кшану, ощутив влагу на моем лице и приподнялся на вытянутых руках, заглядывая в глаза.

— Ты плачешь? — хрипло спросил он, и в голосе мелькнула тревога.

— Не смей останавливаться! — закричала я, отчаянно ударив его кулаком в грудь. — Слышишь? Не останавливайся!

И он понял все, ведь увидел в моем взгляде мольбу об очищении через пламя, которое он давал. Цзи Сичэнь продолжил, только еще жестче и быстрее. Он вбивал меня в смятые простыни, вышибая из тела слезы, страх и отравленную память.

— Смотри на меня! — приказал он властно. — Только на меня, Юйлань! Здесь нет его! Здесь только я!

Я широко распахнула глаза, глядя в его черные омуты, и видела там свое растрепанное, заплаканное, обезумевшее от чувств отражение. Наслаждение обрушилось внезапно, как горная лавина. По телу прошлись острые судороги, я закричала, выгибаясь и вслепую сжимая его плечи, пока мир рассыпался на тысячи искр. Цзи Сичэнь глухо зарычал и излился в меня следом. Его тело тяжело рухнуло сверху, он спрятал разгоряченное лицо в изгибе моей шеи.

Мы долго лежали без движения, только наше сиплое, загнанное дыхание нарушало тишину покоев. Тело горело, левая рука глухо ныла, напоминая о тюрьме, но эта боль казалась сейчас чем-то бесконечно далеким. Я все еще плакала, слезы текли по вискам, впитываясь в шелк подушки.

Цзи Сичэнь приподнял голову. Огонь безумия в его глазах медленно угасал, уступая место ясному сознанию. Он увидел мои слезы и осторожно, почти невесомо коснулся губами мокрой щеки, слизывая соленую каплю.

— Тише, — прошептал он хрипло. — Все закончилось.

Он принялся покрывать мое лицо легкими поцелуями и бережно собирал мои слезы, словно это была величайшая драгоценность.

— Не плачь, моя магнолия, — шептал он, зарываясь пальцами в мои спутанные волосы. — Я здесь, живой. И ты живая. Мы справились.

Эта нежность после бури, в которой мы только что сгорели, ранила сильнее любого клинка. Я уткнулась лицом в изгиб его плеча и зарыдала в голос, оплакивая прошлое, сожженную брачную грамоту, сломанные пальцы и то, что стала любовницей чудовища, лишь бы забыть предательство другого.

Цзи Сичэнь не пытался успокоить меня пустыми словами, только крепко обнял, бережно устроив мою больную руку у себя на груди, и гладил по спине, пока рыдания не перешли в тихие всхлипы. Потом он молча натянул на нас одеяло.

— Спи, — сказал он, в его голосе слышалась усталость. — Завтра будет новый день.

Но я знала, что завтра все изменится навсегда. Мы перешли черту, ведь смешали кровь, боль и семя. Назад дороги не было.

***

Я проснулась от холода. Место рядом со мной было пустым, а простыни были смяты, все еще храня следы нашей ночной борьбы, но тепло давно ушло. Села, придерживая больную руку. Голова болела, тело ломило так, словно меня побили палками.

Цзи Сичэнь стоял у окна и был уже одет в строгие черные одежды, волосы были собраны в тугой пучок. Он стоял спиной ко мне, глядя во двор, спина была прямой и жесткой, как стена.

— Проснулась? — спросил он сухим голосом, не оборачиваясь. В нем не было ни следа той хрипотцы и нежности, что была ночью.

— Да, — ответила я, натягивая одеяло до подбородка. Мне вдруг стало стыдно за свою наготу, крики и слезы. Он наконец повернулся, показывая непроницаемое лицо главы Тайной Канцелярии.

— На столе отвар для руки. Выпей. Лю принесет тебе завтрак и чистую одежду.

Он говорил со мной как с подчиненной. Как с Нин Шуаном, а не как с женщиной, с которой провел ночь. И это меня очень сильно напрягло.

— Цзи Сичэнь... — начала я.

— Не надо, — он поднял руку, останавливая меня. — Давай не будем устраивать утреннее выяснение отношений. То, что произошло ночью... это был срыв. Глупость.

«Глупость». Это слово ударило меня под дых. Он просто взял и растоптал все, что между нами произошло.

— Глупость? — переспросила я тихо.

— Мы оба