Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

— Ешь, — говорил он, ставя поднос на свободный угол верстака.

— Сейчас, — отвечала я, не отрываясь от паяльника.

— Не сейчас, а сейчас, — он убирал паяльник в сторону.

Я смотрела на него. Седая щетина, морщины вокруг глаз, руки в мозолях. Он напоминал мне стариков. Таких же добрых, таких же заботливых.

— Григорий, — сказала я. — Вы очень похожи на моих опекунов.

Он удивился.

— Да ну?

— Да, — я взяла бутерброд. — Они тоже приносили мне чай. И ругали, когда я забывала есть.

Он усмехнулся.

— Хорошие, видно, были люди.

— Хорошие, — сказала я. — Самые лучшие.

Я откусила бутерброд. Хлеб был мягкий, сыр свежий. Лена старалась.

— Я скучаю по ним, — сказала я. — Но теперь у меня есть вы.

Григорий молчал. Потом положил руку мне на плечо.

— А я рад, что ты у нас есть.

Я сжала бутерброд. В горле встал ком.

— Вы знаете, — сказала я, глядя в стол. — Когда Пётр Иванович умер, я не успела сказать ему, как он мне дорог. Он ушёл во сне. Тихо. Я приехала — а его уже нет.

Григорий молчал.

— А Василий Петрович... он тоже ушёл тихо. Я была рядом, держала его за руку. И всё равно не успела. Сказать спасибо. За всё.

— Они знали, — тихо сказал Григорий. — Такие люди всегда знают.

— Откуда вы знаете?

Он помолчал.

— Катя тоже ушла тихо. Я сидел рядом, держал за руку. И она улыбнулась перед смертью. Улыбнулась и сказала: «Папа, я знаю, что вы меня любите. И я вас люблю».

Он замолчал. Я слышала, как тикают часы на стене.

— Так что они знали, — повторил он. — И твои старики знали.

Я кивнула. Вытерла глаза.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что вы есть.

Он усмехнулся.

— Ешь давай.

Лена хлопотала по дому, и теперь ей было легче.

Стиральная машина крутила бельё сама, только успевай закладывать. Сушилка стояла рядом, выдувала тёплый воздух, и через час рубашки были готовы к глажке. Мойщик полов ездил по комнатам, объезжал стулья и ножки столов, оставляя после себя чистые доски.

Голем-уборщик протирал пыль на верхних полках, выдувал её из углов, собирал в мешок.

Курятник работал как часы. Механизм сыпал зерно три раза в день, собирал яйца в корзину, выдвигал поддон с помётом. Лене оставалось только менять подстилку раз в неделю.

Яблони в палисаднике тоже получили автоматическую поилку. Я провела трубы от бочки с дождевой водой, настроила таймер на рассвет и закат. Деревья поливались сами.

Однажды я застала Лену в палисаднике. Она сидела на скамейке под яблоней и смотрела на небо.

— Лена, — позвала я. — Вы отдыхаете?

Она обернулась, улыбнулась.

— Отдыхаю, барышня. Впервые за много лет.

Я села рядом.

— О чём вы думаете?

Она помолчала.

— О жизни, — сказала она. — Раньше я всё бегала. Стирка, готовка, уборка. Некогда было сесть, подумать. А теперь машины всё делают. И я сижу и думаю: а кто я? Зачем я?

— Вы — Лена, — сказала я. — Вы — та, кто печёт пироги. Та, кто заботится о Григории. Та, кто учится читать.

— А этого достаточно? — спросила она.

— А что ещё нужно?

Она посмотрела на яблони.

— Не знаю, — сказала она. — Может, ничего. А может, я просто не привыкла, что можно не бежать.

Я взяла её за руку.

— Привыкнете, — сказала я. — Женской работы много всегда. Всё будет хорошо.

Она вздыхала, но улыбалась. И бралась за то, что машины делать не умели — за соленья, варенья, за ту самую женскую работу, которая была ей привычна и любима.

Но свободное время появилось. И Лена использовала его для учёбы.

Она училась читать.

Я показывала буквы, складывала их в слоги. Григорий помогал по вечерам — садился рядом, раскладывал карточки, терпеливо ждал, пока Лена соберётся с мыслями.

— Это «А», — говорил он. — А это «З». Вместе — «АЗ».

— Аз, — повторяла Лена. — Что значит «аз»?

— Я, — отвечал Григорий. — В старину так говорили. «Аз есмь».

Она смотрела на него, и в глазах было что-то такое, чего я раньше не замечала.

Однажды вечером я застала их на кухне. Лена читала вслух — медленно, по слогам, но уже без ошибок. Григорий сидел рядом, слушал.

— Молодец, — сказал он, когда она закончила.

Она покраснела.

— Вы смеётесь.

— Нет, — он покачал головой. — Я серьёзно. Ты умница.

Он помолчал, потом сказал тихо:

— Знаешь, я вот думаю... Раньше я к жене относился как к мебели. Пришёл — поел, ушёл. Не спрашивал, что она чувствует, о чём думает. А она ведь человек была. Со своими мыслями, с переживаниями. И Катю я не спрашивал. Не пытался понять. А ведь она тоже человек была.

Лена молчала.

— А теперь смотрю на тебя, — продолжал он. — Как ты учишься, как стараешься. И думаю: сколько же таких женщин, которых никто не спросил, чего они хотят?

Он замолчал. Я тихо вышла из кухни.

Через неделю Григорий попросил меня остаться в мастерской подольше. Я не спрашивала зачем.

Вечером, когда я вернулась, они сидели на крыльце. Лена плакала. Григорий держал её за руку.

— Что случилось? — спросила я.

Лена подняла голову, вытерла слёзы.

— Он... — начала она.

— Я предложил Лене выйти за меня, — сказал Григорий.

Лена снова заплакала.

— Он спросил, — сказала она сквозь слёзы. — Никто меня никогда не спрашивал. Муж взял — не спросил. В работный дом отдал — не спросил. А он спросил.

— И что ты ответила? — спросила я.

Она посмотрела на Григория. Потом на меня.

— Согласилась, — сказала она. — Я согласилась.

Я подошла, обняла её. Она пахла пирогами и чем-то родным.

— Я рада за вас, — сказала я. — Очень рада.

Григорий кашлянул, отвёл взгляд. Но я видела, как он улыбается.

В мастерской жизнь кипела.

Големы чинились один за другим. Фермеры привозили сломанных работников, инженеры заказывали новые детали. Женщины приходили за машинами для дома — венчиками, мойщиками, стиральными устройствами.

Я работала, Линда помогала, два новых голема крутились в углу. Григорий