Во власти дракона-оборотня - Кортни Уимс

Смотреть на бескрайний пейзаж за пределами замковых земель. Но мой взгляд скользит от вершин Гор Серахейвен к водопадам, затем к озеру у подножия Виталиса. К безупречному блеску мостов, к каменным дорожкам внутреннего двора.

Странно, если учесть…

Боль в черепе снова вспыхивает ровным ритмом.

Тук.

Тук.

Я отстраняюсь от окна и смотрю на одну из плит дорожки.

Она отличается от остальных настолько, что сразу бросается в глаза.

Бесцветная.

Шероховатая и неровная.

Перед глазами проносятся обрывки вчерашних испытаний. Я ползу по земле, окрашенной красным. Женские тела падают на землю. Из них торчат стрелы.

Я пытаюсь думать о чём-нибудь другом.

О цветах.

О вспышках голубых роз и чёрных волнистых холмах. О красоте и покое.

Из глубин моего подсознания вновь всплывает песня, и я начинаю тихо напевать её вслух, пытаясь удержать мелодию. Когда мне это удаётся, сердце начинает биться быстрее.

Потому что, глядя на ту неправильную плиту и напевая далёкую песню, я вспоминаю.

Виталис был разрушен очень давно.

После того как Король Аарик взошёл на трон, он практически уничтожил замковые земли.

И всё же…

Куда бы я ни посмотрела, передо мной открывается захватывающий вид.

Безупречный.

Совершенный.

Точно такой же, как на старых картинах, которые я видела в Киламбере.

Когда стук в голове начинает стихать, я постукиваю пальцем по стеклу, ожидая, что пейзаж за окном изменится.

Закрыв глаза, я продолжаю напевать. А когда снова открываю их, ожидаю увидеть уже другую картину.

Но всё остаётся таким же, как прежде.

Кроме…

Той самой плиты больше нет.

На её месте лежит идеально ровная, ничем не отличающаяся от остальных. Теперь я даже не могу определить, где именно она находилась раньше.

Боги небесные.

А что, если я действительно больна?

Стук заставляет меня распахнуть глаза. Я отрываюсь от холодного оконного стекла. Комната утопает в тенях, а по коже пробегает холодок.

Ночь.

И всё же… я не помню, как заснула.

Но боль в голове исчезла.

Стук повторяется, и я вздрагиваю, заметив силуэт за окном.

По ту сторону.

Мой взгляд встречается с тёмными глазами, и у меня отвисает челюсть.

Марселла?

Её глаза сужаются, и она нетерпеливо указывает на нижнюю часть оконной рамы. Вскочив со скамьи, я провожу пальцами вдоль её нижнего края. Я прекрасно помню, что в первый день, когда очнулась здесь несколько недель назад, искала защёлку, но ничего не нашла. Марселла указывает на конкретное место. Следуя её жесту, я провожу рукой вверх и влево по раме и нащупываю скрытую защёлку.

Я открываю её.

Рама скрипит от долгого бездействия. Я наклоняюсь вперёд и высовываю голову наружу.

— Во имя Богов, что ты там делаешь?!

Её босые пятки свисают с узкого выступа шириной всего в несколько дюймов, который опоясывает этот этаж замка. Она держится за длинную полосу ткани, перекинутую через какую-то часть архитектурного выступа над окном.

У меня снова отвисает челюсть.

— Это что… простыня?

— Помолчи и помоги мне забраться внутрь! — огрызается она, приседая на дрожащих ногах и цепляясь за простыню так, словно от этого зависит её жизнь.

Я хватаю её за талию, и вместе мы медленно подтягиваем её ближе к открытому окну, пока наконец не затаскиваем внутрь.

Выпрямившись, она тяжело дышит.

Проводит руками по голове, приглаживая густые тёмные волосы.

— Ты выпила то, что дала тебе леди Бетани?

Моргнув от её резкого тона, я отвечаю:

— Нет. Флакон в ванной.

— Покажи мне.

Я веду её в ванную, беру флакон со столешницы и протягиваю ей.

— Вот. Мне сказали не пить его.

— Кто сказал?

— Сайрус.

Она наклоняет голову, и её глаза сужаются.

— Ты его видела?

— Нет, получила от него письмо.

Она раздражённо выдыхает и закатывает глаза, после чего забирает у меня флакон и выдёргивает пробку.

— Что ты делаешь? — бормочу я, успев заметить своё отражение в зеркале, прежде чем снова посмотреть на неё.

— То, что должна была сделать ты, — отчитывает она и выливает содержимое в слив раковины.

Красная жидкость с бульканьем уходит в сток, и Марселла открывает кран, смывая её остатки.

— Что это было? — спрашиваю я у неё за спиной.

Она поднимает взгляд на меня в зеркале.

Заставляя и меня посмотреть туда же.

Она ополаскивает флакон и бормочет:

— Не знаю. Но от него исходил странный запах, который вызвал у меня подозрения, хотя я и не могу объяснить почему. Но флакон сохрани. И если она спросит — ты его выпила.

Наконец она вставляет пробку обратно и поворачивается ко мне, протягивая флакон.

Я ставлю его на столешницу в ванной.

— Ты должна была встретиться со мной прошлой ночью, но так и не пришла. Сколько вина ты выпила на балу?

Она скрещивает руки на груди и рычит:

— Опять ты за своё?

— Думаю, в вино что-то подмешали. Несколько недель назад я видела в дальнем конце сада опийный мак. Он известен своими целебными свойствами, но также вызывает галлюцинации и сильную сонливость.

Её взгляд остаётся жёстким, но она слегка склоняет голову набок.

— Это объяснило бы, почему мы обе проспали, — продолжаю я уже тише, сгибая и разгибая пальцы перед ней. — И как иначе объяснить, что это больше не болит, хотя ожоги были такими сильными?

— Это был ожог третьей степени. Возможно, у тебя просто обгорели нервные окончания. Или тебе дали драконью кровь.

— Возможно, но… — Я сглатываю свою нерешительность. — Драконья кровь вызывает настолько яркие сны? Галлюцинации?

Её лицо становится непроницаемым, и она делает маленький шаг назад.

— Галлюцинации вроде… чего?

Я качаю головой, не желая облекать свой страх в слова. Не желая выпускать их наружу.

Вместо этого я спрашиваю:

— Почему ты хотела встретиться со мной?

Она переводит взгляд на мои руки, затем снова смотрит мне в лицо.

— Почему ты пожертвовала собой ради меня во время испытаний?

— Ты поступила бы так же ради меня, — слишком поспешно отвечаю я, прежде чем понимаю, что эти слова продиктованы скорее привычкой, чем уверенностью.

Она фыркает.

— Ты уверена? Всё-таки Брайрстоун и всё такое.

— Я не собиралась позволить тебе или кому-либо ещё умереть, если могла этому помешать.

— Потому что чувствовала бы себя виноватой? — настаивает она, подаваясь вперёд.

— Ты говоришь о вине так, будто это что-то плохое, — шепчу я. — Это совесть.

Её тёмные глаза сужаются, внимательно изучая меня.

— Такое мышление может тебя убить.

Я делаю ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между нами.

— Тогда объясни мне, почему ты помогала стольким другим женщинам во время испытаний. Если ты типичная Брайрстоун. Хладнокровная убийца.

Когда