Запретная месть - Аймэ Уильямс

образы всё равно возникли перед взором. Бьянка, привязанная к стулу, её маленькие запястья стерты в кровь от попыток освободиться. Она так старалась быть храброй, как учил её Маттео. «Дядя Марио, — шептала она, — зачем мы играем в эту игру?»

— Я нарочно улыбался, когда приставил пистолет к её голове, — продолжал я. — Сделал так, чтобы камера запечатлела каждую деталь: следы от веревок, её слезы, мой палец на спусковом крючке. Я хотел, чтобы Маттео увидел, чего на самом деле стоила его идеальная жизнь. На что способен его незаконнорожденный брат.

Исповедь жгла, как кислота.

— Я стал именно тем, кем меня всегда называл Джузеппе. Монстром с лицом ДеЛука. Но когда я увидел её — такую маленькую, с таким сильным страхом разочаровать близких… она была точь-в-точь как я когда-то после «уроков» отца. И я понял, что превратился в него. В то существо, которое ненавидел больше всего на свете.

Молчание Елены давило на меня. Я не смел взглянуть на неё, боясь увидеть в проницательных глазах отвращение или, что еще хуже, жалость.

— Почему Белла? — наконец спросила она. — После пяти лет изгнания, зачем было идти за ней?

Смех, вырвавшийся из моей груди, прозвучал безумно даже для меня самого.

— Неужели ты не видишь? Безупречный Маттео получил всё. Снова. Любящую жену, ребенка на подходе, сказочный финал, которого он никогда не заслуживал. — Мой голос надломился. — Он взял девочку, которая даже не была его родной дочерью, и сделал её своей наследницей. Выстроил себе идеальную семью, пока я гнил в Бостоне, пляша под дудку О'Коннора.

Я не стал рассказывать ей о первых месяцах после провального покушения на Беллу. О том, как люди О'Коннора вжимали меня в пол в подвале, пока Шеймус напоминал мне, что бывает с псами, которые кусают не ту руку. Три дня в сырой камере; цепи, впивающиеся в запястья, пока О'Коннор методично нарушал каждое данное им обещание о защите. Шрамы на моей спине до сих пор ноют в холодную погоду — подарок от его любимого кастета.

— Думаешь, изгнание было моим единственным наказанием? — каждое слово пропиталось горечью. — Год полной покорности. Я брался за работу, к которой не притронулись бы даже самые отпетые головорезы О'Коннора. Возвращал себе авторитет по кровавому кусочку, пока он не позволил мне хотя бы дышать без разрешения.

Горечь, которую я копил годами, излилась из меня ядом.

— А в это время мой брат, великий Маттео ДеЛука, который заявляет, что ценит обретенную семью выше кровных уз… Где же была эта его сентиментальность, когда Джузеппе вышвырнул меня вон? Когда мне нужен был брат, а не наследник престола?

Руки дрожали, а перед глазами вставали картины того, как Маттео учил Бьянку стрелять; как он смотрел на Беллу, будто она — центр его вселенной; как нежно он касался её живота, когда они объявили о двойне.

Все те мгновения нежности, которых такой монстр, как я, не заслуживал.

— Так что да, — продолжил я и слова эти горчили, словно пепел. — Я пришел за его женой. За его нерожденными детьми. За всем, что он любит — точно так же, как он забрал всё у меня. И за моей спиной стояла вся ирландская мафия.

Я наконец повернулся к Елене, позволяя ей во всех красках рассмотреть, с каким существом она связалась.

— Джузеппе всегда твердил, что я родился «неправильным». Испорченным. Монстром. — В моем смехе не было ни капли веселья. — Видимо, отцы всё-таки видят чуточку больше.

— Ты не монстр. — Голос Елены прозвучал с тихой уверенностью; она попыталась сесть. От этого движения мониторы протестующе запищали, но она не сводила с меня глаз. — Сломленный — да. Опасный — несомненно. Но монстры не меняются. Они не растут. И им плевать на проблемных женщин, носящих ребенка от другого мужчины.

Последние слова повисли между нами тяжелым дымом. От её пристального взгляда и того, что она не выказала ни тени ужаса после моей исповеди, в моей груди что-то надломилось.

Я медленно подошел к ней, ожидая, что вот-вот наступит развязка — что на её лице проступит отвращение, что она наконец осознает, какую тварь пустила в свою постель. В свою жизнь. Но в этих проницательных глазах не было и капли осуждения. Ни страха, ни отторжения. Только понимание, приправленное чем-то, что до ужаса походило на любовь.

Это осознание ударило по мне сильнее, чем любая из расправ О'Коннора или уроков Джузеппе.

— Как… — мой голос сорвался. Я откашлялся и попробовал снова: — Как ты можешь так смотреть на меня? После всего, что я тебе рассказал?

Она потянулась к моей руке, и я снова сел у её постели. Я позволил ей взять мою ладонь, удивляясь тому, какой крепкой и уверенной была её хватка.

— Я никогда не прощу себе ту ночь, — хрипло признался я; слова царапали горло. Каждый слог давался с трудом, будто я исповедовался священнику, обнажая свои грехи перед чем-то святым. — За то, что стал воплощением всего, что ненавидел в нашем отце. За то, что позволил мести отравить всё вокруг.

Моя рука легла ей на живот, где росла дочь Энтони. Это прикосновение обжигало, как признание, как надежда на невозможное. Как всё то, что, по моему мнению, мне никогда не должно было принадлежать.

— Но это? Ты? Это всё меняет..

— Я знаю, — прошептала она, притягивая меня к себе для поцелуя, который на вкус был как искупление. Как прощение, которого я никогда не мечтал заслужить.

Когда мы отстранились, в её нежном взгляде читалась решимость.

— Давай сделаем так, чтобы наши будущие поступки стали лучше тех, что остались в прошлом.

Эти слова прозвучали как отпущение грехов. Как шанс на что-то большее, чем месть, насилие и соответствие ожиданиям Джузеппе.

Она снова притянула меня к себе для поцелуя, на этот раз более жадного, исступленного. Её пальцы запутались в моих волосах, она выгнулась на постели, отчего показатели кардиомонитора подскочили.

— Елена, — предостерег я её в самые губы, хотя моё тело уже отозвалось на её призыв. — Тебе нужно быть осторожной. Мониторы…

— Заткнись, — прошипела она, прикусывая мою нижнюю губу. — Помоги мне снять эти чертовы штуки.

Она уже потянулась к электродам на груди. Я мягко перехватил её запястья.

— Дай я.

Она вздрогнула, когда я осторожно отклеил каждый датчик от её кожи. Монитор издал последний протестующий писк и затих. Стоило мне убрать последний провод, как она снова притянула меня к себе, целуя так, будто хотела стереть каждое моё мрачное признание прикосновением