Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 - Валентина Зайцева

— Брат, мне... мне так плохо, — прошептала она, дрожа всем телом.

Я инстинктивно поднял руку, намереваясь бережно погладить её по голове, как делал в детстве, защищая от любых кошмаров. Но мои пальцы внезапно наткнулись на что-то холодное и острое. В её растрёпанных волосах была скрыта шпилька из белого кахолонга, густо испачканная чужой, ещё свежей кровью.

Мне не нужно было ничего объяснять. Я слишком хорошо знал, чья это кровь.

В груди болезненно укололо, а к горлу подступила глухая ярость вперемешку с горькой жалостью. Этот монстр всё-таки оставил на ней свой след. Я резко отвёл взгляд, скрывая промелькнувшую в глазах жгучую боль, и заставил свой голос звучать максимально тихо, ровно и успокаивающе:

— Наша Элли обязательно встретит на своём пути много прекрасных людей. Твоя жизнь будет полна радости и светлых дней. Ты будешь счастлива... и благословенна до самой старости.

— Счастлива? — она вымученно улыбнулась сквозь пелену слёз, и от этой улыбки моё сердце едва не разорвалось на части.

В её пустом взгляде читалось страшное оцепенение.

Я осторожно увлёк её за собой. К счастью, я заранее подготовил неприметный, наглухо закрытый экипаж, чтобы незаметно и без лишних глаз привезти сестру обратно в родовое гнездо. Всю дорогу я молча наблюдал за ней. Её лицо выглядело совершенно мертвенным, серым от пережитого ужаса. Когда мы наконец вошли под кровлю родного дома, её вид мог испугать любого. Наш грозный, непоколебимый отец, всегда строгий и непреклонный, при виде дочери не проронил ни единого слова упрёка.

Он лишь тяжело, сокрушённо вздохнул. В его глазах отразилась та же вековая усталость, что давила на мои плечи. Отец мягко коснулся её поникшего плеча:

— Слава богам, ты вернулась. Моя хорошая дочь... ступай к себе. Тебе нужно как следует отдохнуть.

Я проводил её взглядом до самых покоев. Ни одна живая душа вне этих стен не знала, под каким чудовищным, удушающим давлением находилась семья Валериусов в эти бесконечные сорок восемь часов. Мы шли по лезвию бритвы. Одно неверное движение, один слух — и Алая Канцелярия стёрла бы нас в порошок, не оставив от нашего рода даже памяти.

* * *

Элара Валериус

Я вернулась в свои покои, заперла дверь и без сил опустилась на край постели. Разум был пуст. Перед глазами стоял бледный образ Каллума. Вспомнив о вещи, которую он с такой пугающей нежностью вонзил в мою причёску, я медленно поднялась и подошла к бронзовому зеркалу.

Осторожно, стараясь не дышать, я вытащила украшение и поднесла к свету. Это была шпилька из белоснежного, безупречно отполированного кахолонга с изящной гравировкой в виде клубящихся облаков.

Нет, назвать её просто кахолонговой шпилькой было бы преступлением. Сама основа камня действительно сияла первозданной белизной, но, что самое поразительное, поверх резных облачных узоров зловещей, неописуемо прекрасной багровой дымкой разливался густой кровавый оттенок. Это выглядело изысканно, но не блекло; ослепительно, но ни капли не пошло.

Подобный редчайший окрас камня невозможно было купить ни за какие сокровища мира, не говоря уже о том, что каждая линия, каждый изгиб резьбы были выполнены с непревзойдённым, почти божественным мастерством. Каллум вырезал её сам. Своими руками.

Я судорожно закрыла глаза. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной, болезненной силой. Я крепко прижала окровавленную шпильку к груди, прямо напротив бьющегося сердца, и медленно, беззвучно плача, свернулась калачиком на холодной постели.

* * *

В ту же ночь моё тело охватил сокрушительный, испепеляющий жар. С тех пор как прошлой осенью я вернулась из небытия, изменив предначертанное течение времени, я изо всех сил старалась беречь своё здоровье и почти не поддавалась недугам. Но эта лихорадка ворвалась внезапно, словно жестокая кара за попытку обмануть сам рок. Жар то отступал, то накатывал с новой силой, заставляя даже опытнейших придворных лекарей в полной растерянности разводить руками. Но я сама слишком хорошо знала: корень этой болезни таился не в плоти, а в моём измученном, разбитом сердце.

Я была слишком, невыносимо истощена.

За весь этот год, прошедший с момента моего перерождения, я сделала всё возможное и невозможное, чтобы предотвратить одну катастрофу, но стоило мне отвести удар, как на её месте тут же вырастали вторая и третья... Бесконечная паутина заговоров, непрекращающийся страх за близких, повсюду подстерегающие опасности — всё это до последней капли выпило мои душевные и физические силы. Порой в полузабытьи меня посещала малодушная мысль: «Пусть всё закончится. Пусть бездна наконец заберёт меня». Но вспоминая отца, брата и всю семью Валериусов, ради спасения которых я прошла через ад, вспоминая того, кто когда-то безумно и нежно улыбался, называя меня своей «драгоценностью», я не находила в себе права сдаться.

Единственным утешением в этом багровом кошмаре было то, что из-за моей тяжёлой болезни навязанный брак с Адрианом Августом пришлось временно отложить.

* * *

Глубокой ночью служанка, уставшая караулить и подносить мне целебные отвары, крепко уснула, уронив голову на стол. Моё сознание безумно металось между ледяной бездной и бушующим пламенем, отчаянно пытаясь отыскать хоть крупицу трезвости в раскалённых тисках бреда. Всё тело казалось тяжёлым, словно налитым расплавленным железом.

С трудом приоткрыв воспалённые веки, сквозь полупрозрачную дымку занавесей я смутно различила чью-то фигуру. У самого края моей постели кто-то сидел.

Этот силуэт... я узнала бы его из тысячи, даже если бы ослепла. Каллум.

Он не произносил ни слова, лишь безмолвно, неподвижно созерцал меня сквозь полумрак, подобно ледяному изваянию, сотканному из самой ночной тьмы. В его взгляде, казалось, застыла вся скорбь и безумие этого мира. Я была уверена, что это лишь жестокая галлюцинация, порождённая лихорадкой. Отчего-то мне нестерпимо захотелось разрыдаться, протянуть к нему руки и позвать по имени, но пересохшее, воспалённое горло не издало ни звука. Силы окончательно покинули меня, и я снова провалилась в беспамятство.

Когда на рассвете я пришла в себя, место за занавесками было пусто. Осталось лишь щемящее, леденящее чувство абсолютного одиночества.

* * *

К тому времени, как моё состояние наконец стабилизировалось, в Остерхольде уже праздновали Ночь Осенней Луны. Беатрис Гире пришла навестить меня в поместье Валериусов, принеся с собой лучик живого тепла и света, в котором я так нуждалась — ведь мои вкусовые рецепторы были совершенно сожжены горькими травяными отварами.

Из уст Беатрис я со временем, по кусочкам, узнала о множестве событий, произошедших за те полмесяца, что я провела в беспамятстве.

Например, её бабушка, старая леди Гире,