Долина слез - Изабелла Халиди

За исключением того, что не будет никаких цветущих цветов.

Нет радостной песни, которая могла бы прорваться сквозь мрачные тучи.

Только глубокое, душераздирающее отчаяние из-за жизни, которую забрали слишком молодой. Из-за друга, сестры, дочери, матери, жены. Из-за самоотверженного существа, посвятившего всю свою жизнь исцелению других. Улучшению человека.

Доброй и нежной души, которая пролила свет в вечно мрачный мир Петры.

Она знала, что этот день настанет, но не таким образом. Не руками самого зла.

Ее кулаки сжались, ногти впились в плоть, когда Петра проклинала богов и Судьбу, саму себя. Они были жестокими, безжалостными существами. Бесчувственными созданиями, которые знали только о своих желаниях и нуждах. Которые не заботились о жизнях других, смертных, а исключительно преследовали свои собственные эгоистичные желания.

О, как она их ненавидела.

Особенно в тот момент, когда Петра смотрела на роскошное красное дерево, в котором хранились изуродованные останки ее дорогой подруги.

Место вечного упокоения Калы.

Позади раздались шаги, вырвав Петру из ее гневных раздумий. В этот самый момент облака разошлись, словно по указанию божества, и луч раннего солнечного света осветил фигуру слева от нее.

Ей не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто там стоял. Кто с такой же печалью в глазах наблюдал за одиноким гробом в море серых надгробий среди бесплодного поля, окруженного ничем, кроме бесконечного белого снега.

Петра знала, еще до того, как новоприбывший открыл рот, что в их головах бушуют одни и те же отвратительные мысли. Знала, что это было то самое беспокойство и потребность встретиться лицом к лицу с миром, которые заставили их выйти на рассвете, чтобы попрощаться в мирном одиночестве. Где они могли бы оплакивать и изливать свою горечь так, чтобы весь мир этого не видел.

— Мне жаль. — Слова вырвались сами собой, Петра была не в силах их остановить. Не в силах выносить молчание и ту боль, которую она причинила своей ложью и обманом.

Не тогда, когда жизнь была мимолетной, а срок годности висел у всех над головами, как петля. Они просто ждали, когда произойдет хоть один промах, чтобы упасть и задушить их до смерти.

— Я знаю, — последовал ответ. Простой шепот на ветру. Невысказанное прощение, которое эхом отозвалось в ее душе, согревая ее изнутри. Давая ей надежду. Надежду на то, что не все потеряно. Что она все еще может исправить нанесенный ущерб.

И вот она наконец повернулась, чтобы взглянуть на лицо, которое стало частью ее самой и проникло в само существо Петры.

— Я никогда не хотела причинить тебе боль.

Ничего, а потом: — Я знаю.

Она сглотнула, слезы угрожали поглотить ее, но она заставила себя сдержаться. — Я хотела сказать тебе. Я бы сказала тебе. — Затем более мягко: — Я думала, у меня было больше времени.

Карие глаза встретились с ее. — Я знаю.

В горле Петры образовался большой комок, она не могла подобрать слов, которые ей нужно было сказать, не тогда, когда ее единственная оставшаяся подруга и сестра по оружию смотрела на нее с пониманием. С любовью.

И сожалением.

Столько сожаления, как будто это она причинила Петре боль.

Петра моргнула, ошеломленная тем, что она увидела в этих двух коричневых глазах. Она не понимала этого, этого чуждого чувства, которое нахлынуло на нее, когда она выдержала влажный взгляд Дуны. Оно выбило воздух из ее легких, так что она не могла дышать.

Это был страх.

Да. Так много страха.

Калечащий вид. Вид, от которого леденеет кровь и человек впадает в ступор, совершенно неспособный что-либо сделать, кроме как оставаться прикованным к месту.

— Что это? — спросила она, изучая фигуру Дуны, как будто ответ на то, что могло произойти с тех пор, как она видела ее в последний раз, и что заставило Дуну смотреть на нее с таким глубоко укоренившимся сожалением, был написан где-то на обтянутом кожей теле ее подруги. Затем ее внимание привлекла пара белых бинтов. — Что случилось с твоими руками?

Дуна подняла руки, о которых шла речь, затем так же нерешительно опустила их обратно.

И все же ноющее чувство, что что-то ужасно не так, не покидало ее. — Дуна, что происходит? Что-то случилось? Это Катал?

Грустная улыбка тронула губы ее подруги. — Сон, — ответила она, сцепив руки по бокам, когда они смотрели друг на друга. — Ничего, кроме ужасного, ужасного сна.

Брови Петры сошлись на переносице. Она никогда не считала Дуну чувствительной, особенно из-за каких-то глупых снов. Ее учили — так же, как и ее саму — быть бесчувственной и холодной. Быть хладнокровной и собранной, не поддаваться сердечным ощущениям, которые могли бы подтолкнуть ее к принятию поспешных решений под влиянием момента.

Нет, должно было быть что-то еще, что-то гораздо более глубокое, что не могло быть скрыто под слоями обитых железом стен.

— Как долго ты работаешь у моего отца?

Вопрос поразил ее не из-за его содержания, а потому, что Петра была слишком занята анализом тревожного состояния Дуны.

Она издала смешок, потирая лицо. — Столько, сколько я себя помню. — Затем добавила более серьезно: — Он завербовал меня задолго до того, как ты появилась в казармах капитана Мойры. Меня и Лира, если быть точным. Мы оба из одного военного городка на Острове, и, учитывая, что мы уже знали друг друга и привычки друг друга, было легче поручить нам присматривать за его самым ценным сокровищем — тобой.

— Итак, ты приветствовала меня по прибытии много лет назад, — начала Дуна с обидой в голосе, — это было запланировано?

— Если ты спрашиваешь меня, знала ли я, что ты придешь в казармы, то ответ — нет. Никто не знал, пока ты не появилась в тот день, вся избитая и измученная. Все, что нам сказали, это то, что ты спаслась при пожаре и что мы должны были присматривать за тобой. Предупреждать Чародея обо всем, что происходит с тобой и вокруг тебя, включая то, с кем ты разговариваешь, и если кто-то или что-то подозрительное появится поблизости от тебя. Нам было специально сказано немедленно сообщать ему, если появится кто-либо из высших богов, особенно Нкоси. На этом все, нам не сообщили никаких подробностей. Это всегда делалось по принципу «нужно знать». Мойра, возможно, знала больше, но держала это при себе.

Дуна наблюдала за ней, обдумывая ее слова. — А как же Катал?

— А что насчет него? — спросила Петра.

— Разве он не был тем, о ком вы должны были сообщить моему отцу?

Петра поморщилась, смущение из-за того, что