Возвращение домой - Диана Мершери

уверенно принимается объяснять принцип работы табло. Не сразу подмечаю его еле заметный акцент. – Таким образом программа считывает время прихода и ухода каждого посетившего здание.

– Но здесь же запросто можно выбрать другого человека. Скажем, сегодня я решила, что зовут меня не Кристина, а Карина. Вот… – иронизирую, ткнув на дисплее имя в столбце букв «К».

– Для таких случаев и существуют камеры видеонаблюдения. Здесь абсолютно всё фиксируется, – показывает Глен вокруг.

– Хм… Не спрячешься, даже если очень захочешь.

Я давно не посещала здание дальше второго этажа. Поднимаясь на седьмой, мне стоит огромных усилий не усесться в лифте на мягкую софу, обитую бархатом. Помню, что следует вести себя прилично, поэтому жвачку под покрытые лаком деревянные перила приклею в следующий раз. А пока выброшу в урну.

– Почему ты никогда меня сюда не приводил? Обожаю ваши лабиринты – не подступишься, – бесцеремонно вламываюсь в кабинет отца, проигнорировав секретаршу у входа.

Но он не один, перед его столом восседает статная Лиза. Сегодня ее образ отличается от того, что я привыкла видеть во время рейсов – челка гладко убрана набок, вместо пучка – ровные волосы до плеч без единой торчащей пряди. Голубые глаза с некоторой строгостью смотрят на меня, а блуза с рюшами как нельзя лучше подчеркивает женственность сильной натуры. Губы выглядят естественно.

Когда я подхожу ближе, Лиза отводит взгляд в сторону. Что это было? Ей совестно?

– Кристина, присядь, раз ты здесь, – отец указывает на стул перед Лизой.

Старший бортпроводник одаривает меня равнодушным взглядом, но невозможно не заметить ее заинтересованность в моем присутствии.

– Говори, что еще я натворила? – начинаю без аперитива. Пульсирующий участок в районе большого пальца тут же дает о себе знать.

– Лучше сказать, чего не натворила. Так будет быстрее, – ухмыляется отец, но высмеивания не продолжает.

– Можно я начну? – Лиза выпрямляет осанку.

Командир кивает в своей манере, и молодая женщина поправляет небольшую стопку бумаг на столе.

– Кристина, в последнее время участились случаи неподобающего поведения на рабочем месте.

Этот день настал. Готовлюсь слушать, опустив веки.

– Помимо распития алкоголя из коммерческой телеги, ты подвергла опасности пассажиров и экипаж. Ты должна принять к сведению, что любая агрессия на борту недопустима, в том числе и действия, несущие угрозу. Кислородный баллон, который был применен тобой как орудие запугивания на том рейсе…

– Я не сделала бы этого. Ни за что бы не разбила иллюминатор, – не дослушав, перебиваю коллегу.

Лиза чуть склоняет голову. Вот он – этот взгляд. Она винит себя в том, что я натворила, ведь именно старшая тогда недоглядела за порядком.

– Мне всего лишь хотелось проучить болванов, которые снимали больного на телефон и таращились на него, как на экспонат, не давая пройти. Да, я спешила к больному. Что хуже: незначительная агрессия или мертвый пассажир, которому требуется пересадка сердца?

Не думаю, что я склонна к состраданию и жалости. Я лишь выполняла приказ Романа.

Отец, комфортно расположившись в крутящемся кресле, выражает полное спокойствие – обычное дело, если мы находимся не одни.

– Образовалась давка в основном салоне, – продолжаю я. – Не мне тебе объяснять, к чему могут привести подобные столпотворения во время рейса.

Несколько секунд все молчат. Жалюзи стучат по стеклу от ветра, и отец встает закрыть окно.

– Мы можем это учесть, Петр Семенович? – спрашивает Лиза.

– Само собой, неконтролируемая толпа может привести к аварийной ситуации. Что же насчет радикальных мер, которые кажутся тебе невинными, они вовсе таковыми не являются, – он снимает очки.

Речь отца льется плавно, в ней нет угроз, лишь капелька отчаяния проскальзывает в его глазах. Или это усталость?

– Что говорит инструкция? – обращается он к старшей.

Ну вот, начинается.

– Кристи, ты знаешь правила наизусть, – кивает Лиза.

Что ж… Проклятая память, иногда ты все портишь. Я потираю костяшки правой руки и оттягиваю за ними кожу.

– В регламенте сказано, что любые другие случаи на борту, которые не освещены в издании, обговариваются со старшим бортпроводником в рейсе либо с командиром воздушного судна.

Лиза победно вздыхает, глядя на стол. Теперь ее взгляд обычный, коварный.

– Значит, ты ни с кем не посоветовалась, прежде чем схватить баллон, – сухо замечает отец, стуча пальцами.

– Я продолжу? – Лиза смотрит на нас. – Также недопустимы грубые слова в сторону пассажиров и оскорбления. Будет выговор, Кристи, – подытоживает блондинка.

– Некоторые творцы проявляют эмоции в своих шедеврах.

Обвиваю руками шею, чувствуя одеревенелость в спине.

– Говори прямо, что ты имеешь в виду, – велит отец, который всем видом показывает, что разговор пора заканчивать.

– Когда художники не могут никак иначе проявить свою злобу, они передают ее через картины. Мораторий на въезд в страну ты мне объявил по причине какого из двух проступков?

Лиза в недоумении переводит на меня взгляд, а отец поджимает губы и встает из-за стола. Несколько секунд спустя он находит что ответить:

– Это, очевидно, ошибка службы, составляющей расписание рейсов. Сейчас подчиненные занимаются выяснением этого недоразумения.

– Недоразумения…

Отец даже не шевелится, продолжая наблюдать мрачный зимний город из окна.

– У «дряни» не было ни шиша в кармане в одном из самых дорогих городов мира.

– Мне следует объясниться, – Лиза оживленно встревает в разговор, облизнув губы и растерянно хлопая глазами. – На недавнем рейсе я передала ваше сообщение, как вы и велели, дословно.

– После чего я решила продегустировать алкоголь из коммерческой телеги, – я фальшиво улыбаюсь коллеге.

Отец оборачивается, устремив взгляд в место, где стоят шкаф и кожаный диван.

– Лиза, все замечания учтены. Есть что добавить?

Закрыв папку, старшая отвечает отрицательно. Она, кажется, довольна тем, что ее миссия настучать на рядового бортпроводника успешно завершена, и поспешно выходит из кабинета.

– Так что насчет «недоразумения»? Ошибка в расписании – твоих рук дело?

Видимо, я слишком наивна. Какой преступник сознается в содеянном?

– Ты когда-нибудь перестанешь меня подозревать во всех грехах мира?

– Никогда не забуду школу-пансионат, так что,