Легенда о драконьей невесте - София Хартманн

дорогу он боялся, что опоздает. Сердце колотилось где-то в горле, ноги скользили на снегу, но он не останавливался. Он знал этот лес как свои пять пальцев, знал каждую кочку, каждую корягу — и все равно спотыкался, потому что мысли были не здесь. Они были там, где Калиса сжигала Форреда, где Рюнал падал под мечом, где решалась судьба всех.

«Беги, дурак, — твердил он себе. — Беги, пока не поздно».

Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины. Снег забивался в сапоги, под куртку, за шиворот. Но он не чувствовал холода. Только панику. Только страх потерять то, что даже не успел назвать своим.

Он выскочил на поляну и замер.

Хижина стояла на месте. А рядом, в снегу, сидел Рюнал. Правитель Северных земель, который еще недавно казался Энкелю воплощением угрозы, сейчас выглядел разбитым. Окровавленная рубаха, бледное лицо, пустой взгляд. И на руках у него — Калиса.

— Отдай ее мне, — почти приказал Энкель.

Рюнал не ответил, лишь мазнул по нему пустым взглядом, а потом упал на снег без сознания.

Энкель кинулся к ним. Подхватил Калису на руки и прижал к груди. Она была слишком легкой. Слишком холодной. Но дышала. И это главное.

— В хижину, быстро! — крикнула Видна, и он дернулся отнести Калису, но Видна приказала тоном, не терпящим возражений: — Сначала его! Он умирает.

Душа тянулась к ней, требовала, чтобы она жила. Но он снова не смог перечить Видне. А может, еще и потому, что понимал: Калиса не простит ему смерти брата. И потому осторожно уложил девушку обратно в снег, с усилием поднял Рюнала и отнес его в хижину, уложив на кровать Видны.

Затем вернулся за Калисой, бережно подхватывая ее недвижимое тело.

«Только живи, пожалуйста», — подумал он и отвел взгляд. Снова смотреть на умирающую девушку было невозможно.

Он уложил Калису на кровать, ту самую, где она спала все это время. Поправил подушку, укрыл ее пледом. А потом просто стоял и смотрел, как Видна колдует над ней, шепчет заклинания, прикладывает руки к ее лбу и груди.

— Живи, — прошептал он одними губами. — Пожалуйста.

Он не замечал ничего.

Он думал о том, что ненавидит ее. Ненавидит за то, что она заставила его чувствовать. За то, что она своим упрямством, своей болью, своей бесконечной борьбой пробила брешь в его спокойной, уединенной жизни.

Но ненависть — это слишком громкое слово. На самом деле он боялся. Боялся, что она не проснется. Боялся, что проснется и снова оттолкнет. Боялся, что никогда не сможет сделать для нее то, чего она заслуживает, что не сможет сохранить ее покой.

— Ты не представляешь, как я тебя ненавижу, — прошептал он, глядя на ее бледное лицо. — За то, что ты сделала со мной. Зачем ты забрала мой покой?

Перед глазами словно пелена встала, и лишь Калиса была отчетливо видна. Он видел только ее. Ее бледное лицо, ее потрескавшиеся губы, ее руки, которые он когда-то сжимал в своих.

— Почему ты такая упрямая? — спросил он шепотом. — Почему не можешь просто остаться в живых? Просто… быть?

Калиса не ответила. Она вообще не подавала признаков жизни, кроме слабого дыхания.

— Ну и гарк с тобой, — выдохнул Энкель и сел прямо на пол у кровати, положив голову на край. — Я подожду.

Он не помнил, как уснул. А когда проснулся, вокруг было темно. В хижине горел только один магогонек, разгоняя тьму у кровати Калисы. Энкель поднял голову и увидел, что Видна спит, свернувшись в кресле. Рюнал — на полу, укрытый старым пледом.

А Калиса…

Калиса открыла глаза.

Она смотрела в потолок, не моргая. Казалось, она никого не видит и ничего не чувствует. Энкель медленно поднялся, боясь спугнуть это хрупкое пробуждение.

— Калиса? — позвал он тихо.

Она повернула голову. Взгляд был пустым. Но узнала. Он видел.

— Ты жива, — сказал он. — Ты справилась.

Она молчала. А потом ее губы дрогнули.

— Почему ты не ушел? — голос был едва слышен, хриплый, почти чужой. — Ты мог уйти. Все могли уйти. Почему вы остались?

Энкель не знал, что ответить. Он опустился на колени перед кроватью, взял ее холодную руку в свои.

— Потому что мы не бросаем своих, — ответил он просто.

Она смотрела на него так удивленно, словно только сейчас поняла, что за несколько лун не просто стала живой, а обрела настоящую семью. Любящую, теплую, которой у нее никогда не было.

Она не плакала. Слезы будто высохли. Но ее пальцы сжали его ладонь. Слабо, почти неощутимо. Но он почувствовал, и улыбка непроизвольно прокралась в уголки губ.

— Спи, — прошептал Энкель. — Завтра будет новый день. И ты встретишь его не одна.

Калиса закрыла глаза, и впервые за долгое время ее дыхание стало ровным.

Энкель остался сидеть на полу, держа ее за руку. И когда наступило утро, его пальцы все еще сжимали ее ладонь. А она — его.

Видна, проснувшись, увидела эту картину и ничего не сказала. Только улыбнулась краешком губ и принялась готовить отвар.

Она подошла к нему, когда он все еще сидел на полу, держа Калису за руку.

— Ты так и будешь всю жизнь сидеть у ее кровати? — спросила ведьма беззлобно.

— Если придется, — ответил Энкель.

Видна покачала головой и опустилась рядом, с трудом сгибая колени.

— Ты знаешь, я ведь не просто так тебя нашла тогда, в лесу. И не просто так ты нашел ее. У всего есть причина, мальчик. Тебе нужно найти свою причину. Но заставить полюбить себя нельзя, ты это знаешь.

Энкель посмотрел на спящую Калису.

— А если она не сможет? — спросил он почти с болью.

— Тогда тебе придется отпустить, — ответила Видна и похлопала его по плечу. — Не убивай себя ради другого. Ты тоже можешь жить.

Наставница ушла, оставив Энкеля в раздумьях. Он смотрел на Калису с надеждой и гадал: сможет ли она когда-нибудь довериться ему настолько, чтобы больше не отталкивать? А если не сможет, то что тогда?

Удивительное дело, он больше не смыслил жизнь без этой девушки. Без того, чтобы защищать ее покой.

Днем, когда Калиса снова проснулась и даже смогла выпить немного бульона, Энкель вышел на улицу. Ему нужно было побыть одному. Прислонившись к стене хижины, он смотрел на лес, который стал ему почти родным.

— Ты в порядке? — раздался голос за спиной.

Он обернулся. Рюнал стоял в дверях, опираясь на косяк. Выглядел он плохо — бледный, осунувшийся, с перевязанной рукой.

— Это я тебя должен спрашивать... Или вас, min heresk, — ответил Энкель.

— Не нужно