Легенда о драконьей невесте - София Хартманн

Энкель лишь пожал плечами и отвернулся к лесу.

Рюнал, помедлив, вышел на улицу. Они стояли рядом, не глядя друг на друга.

— Спасибо, — неожиданно сказал Правитель. — Что спас ее.

— Я не спасал. Она сама.

— Ты нашел ее в лесу. Ты принес к Видне. Ты охранял ее по ночам. — Рюнал усмехнулся, но без злости. — Я знаю. Я все знаю.

Энкель промолчал. А что тут говорить? Он просто не мог бросить девушку умирать. Не простил бы себе. А теперь, оглядываясь назад, тем более.

Они стояли молча. Энкель чувствовал на себе взгляд Правителя — тяжелый, изучающий, словно тот пытался прочитать его мысли. Но Энкель не прятал глаз. Ему нечего было скрывать.

— Ты знаешь, — сказал Рюнал. — Я ведь мог приказать убить тебя. За то, что ты помогал ей скрываться.

— Знаю, — спокойно ответил Энкель.

— И все равно не бросил ее.

— Не бросил.

— Почему?

Энкель долго молчал. Потом повернулся к Рюналу и сказал тихо, но твердо:

— Потому что она заслуживает жить. Не выживать — жить. По-настоящему. Со всеми ошибками, со всей болью. И я хочу быть рядом, когда она это поймет.

— Ты любишь ее? — спросил вдруг Рюнал.

Энкель повернулся к нему. В глазах Правителя не было осуждения. Только усталость и, кажется, понимание.

— Она сломана, — ответил Энкель. — Она не верит, что может быть счастлива. Она боится себя, своей силы, своей тени. Она отталкивает всех, кто пытается приблизиться. Она… — он замолчал.

— И ты все равно рядом.

— Да. Я все равно рядом.

Рюнал долго смотрел на него. Потом кивнул и, прихрамывая, пошел обратно в хижину.

У двери он остановился.

— Береги ее, — сказал он тихо. — У меня никого, кроме нее, не осталось.

Энкель не ответил. Но Рюнал и так знал ответ.

Вечером, когда все собрались у камина, Калиса впервые заговорила сама, без вопросов.

— Что теперь будет? — спросила она.

— А ты чего хочешь, девочка? — уточнила Видна.

Калиса замолчала.

— Не знаю, — наконец ответила она. — Я убила его. Форреда. Я думала, станет легче. Но нет.

— Он заслужил, — тихо сказал Рюнал.

— Знаю. Но внутри все равно… пусто. Словно я выжгла не только его, но и себя. Часть себя.

Энкель молча взял ее за руку. Но Калиса снова отдернула.

— Эта рана заживет, — произнес он ободряюще, не подав виду, что жест Калисы причинил почти физическую боль.

Она посмотрела на него. В ее глазах не было надежды. Но не было и отчаяния. Только… усталость и бесконечная благодарность. Но где-то на краю Энкель словно бы заметил крошечную искорку. Может, то была искорка зарождающегося чувства?

Он позволил себе поверить в это.

— Ты такой уверенный, — заметила она.

— Приходится быть уверенным за нас двоих.

Она невесело улыбнулась.

— Когда ты успел стать моей совестью?

— Когда решил, что ты слишком отчаянна, чтобы жить без присмотра.

Рюнал поперхнулся отваром. Видна закашлялась. А Калиса… Калиса рассмеялась. Совсем тихо, этот смех можно было спутать с шелестом снега за окном. Но Энкель смотрел на нее — и видел настоящую улыбку. Не вымученную, не злую, не ехидную, не горькую. Настоящую, радостную.

И в этот момент Энкель подумал: «Все будет хорошо. Не сейчас. Но будет».

Ночью, когда все уснули, он сидел у окна и смотрел на звезды. Калиса спала. Рюнал — тоже. Видна тихонько похрапывала в кресле.

Энкель думал о том, что его жизнь изменилась безвозвратно. Он уже не мог представить себя без этой странной компании, без этих бесконечных тревог, без этой девушки, которая держала его сердце в своих ледяных руках и даже не знала об этом.

— Ты тоже заслуживаешь счастья, — прошептал он сам себе. — И, может, когда-нибудь ты его найдешь.

Он не знал, где оно, это счастье. Может, здесь. Может, рядом с ним.

А может, оно спало на кровати, укрывшись пледом, и улыбалось во сне.

Энкель вздохнул и закрыл глаза.

Глава 22

Снег падал уже третью свечу. Биргитт стояла у окна, вцепившись ногтями в подоконник, и смотрела, как белые хлопья заметают двор Святилища. Форред уехал еще до рассвета. Один. Без нее. Без отряда. Без плана.

Только с безумной надеждой, что сможет вернуть свою принцесску.

— Граков идиот, — прошептала она, и ее дыхание затуманило стекло.

Она знала его слишком хорошо. Зна́ла, что он не бросит поиски, пока не найдет ту самую «льдинку». Зна́ла, что он готов рискнуть всем — отрядом, положением, жизнью — ради нее.

Биргитт ненавидела Калису за это. Не за то, что она была принцессой. Не за то, что в ней проснулся дракон. А за то, что Форред смотрел на нее так, как никогда не смотрел ни на кого. Даже на Биргитт.

— Ты не вернешься, — сказала она пустоте. — Я знаю.

Она ждала два солнца. Ни вестей, ни гонцов, ни его самого. Только снег, ветер и тишина.

На третье солнце она собрала отряд.

В комнате совета царил полумрак. Биргитт зажгла всего одну свечу — лишь для того, чтобы видеть лица тех, кто пришел. Торбен Луц, ее правый клинок, стоял у двери, скрестив руки на груди. Могенс Барст сидел на подоконнике, поигрывая ножом. Остальные — пятеро самых верных — разместились вокруг стола.

— Форред не вернется, — сказала Биргитт без предисловий. — Мы выступаем к Зарову. Сегодня.

Торбен нахмурился.

— Вождь приказал ждать.

— Вождя скоро не станет, — отрезала Биргитт. — А я не намерена сидеть сложа руки и ждать, пока наши враги опомнятся.

— Ты не знаешь, жив он или нет, — возразил Могенс.

— Знаю, — Биргитт посмотрела ему прямо в глаза. — Чувствую. Он мертв. А если жив — мы встретим его в Зарове. С короной в руках.

В комнате повисла тишина. Потом Торбен кивнул.

— Что прикажешь?

— Собирай всех, кто готов идти. Оружие, припасы, радюров, коннугов. Выступаем через час.

— А если кто-то откажется? — спросил Могенс.

Биргитт усмехнулась.

— Тогда он останется здесь. Навсегда.

Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа.

В коридоре ее догнал Торбен.

— Ты уверена, что поступаешь правильно?

— Нет, — честно ответила Биргитт. — Но сидеть и ждать — хуже.

— А если Форред вернется?

— Тогда он застанет нас уже на троне.

Торбен покачал головой, но спорить не стал.

Луна перед выступлением выдалась тревожной. Биргитт не спала — сидела у костра, глядя на пламя. Вокруг расположились ее люди. Кто-то дремал, кто-то точил оружие, кто-то просто смотрел в темноту.

К костру подошел Могенс.

— Торбен сказал, что