Одержимые - Витольд Гомбрович

были такими чудовищно сизыми, как ему тогда показалось. И все же Лещуку не удавалось полностью забыть об этом, так что ко всем тревогам и заботам прибавились еще опасения за собственное здоровье.

До сих пор юноша не вполне отдавал себе отчет в том, насколько велика его любовь к Майе. Поэтому неистовство, с которым он реагировал на все, что было связано с этой девушкой, ужасало его и изумляло одновременно. Он не понимал, почему она так ведет себя с ним, – да и вообще все то, что происходило между ними, было настолько не похоже на обычные отношения, что Лещук совершенно в этом потерялся.

Сходство, сизые губы, странность и непредсказуемость их связи, игра подавленных инстинктов и страстей, затевавшаяся между ними, – все сплеталось в непонятную и грозную цепь.

Ночью ему снились тяжелые сны, и он, должно быть, метался в постели, которая наутро оказалась в беспорядке. А на следующий день Лещук все же пошел на встречу с Юлей. Мысль, что она огорчится, не найдя его в условленном месте, перевесила. Он ни за что не хотел ее расстраивать. Было в этой девушке нечто такое, что не позволяло причинить ей боль.

Да и вообще – хватит с него! Да! Он порвет с теннисом, с воспоминаниями о Майе, вернет деньги, когда получит эту работу в баре, – и это его исцелит. Юношу уже попросту страшило происходящее, и он хотел забыть о прошлом, изменить свою жизнь, начать все заново.

Через час Лещук, принятый на работу в бар, шел с Юлей под руку по Краковскому предместью. В благодарность он пригласил ее пообедать, и они уселись на террасе небольшого ресторана.

Им было хорошо вместе. Лещук находился в хорошем настроении и, как умел, развлекал девушку, радуясь ее легкому, естественному веселью. Жизнь казалась простой, обыкновенной, а сам он был теперь так далек от того Лещука, что дрался в лесу…

Другим стал его смех. Другой – речь. Другими – движения, а главное, другим – самочувствие. С Юлей он не ощущал себя униженным, не боялся, что девушка его высмеет. Он понимал ее и был к ней добр, зная, что и она добра к нему и что так будет всегда.

Лещук оказывал Юле все более явные знаки внимания. Порой он пугался, видя, что девушка привязывается к нему и все принимает за чистую монету. Лещук не раз думал, что надо ее предостеречь, сказать, что не стоит с ним связываться.

Но – не мог. Ему так хотелось, чтобы Юля не чувствовала себя одинокой и несчастной. Видя, как она расцветает от малейшего проявления доброты, он не мог отказать ей в этом. А девушка радовалась, что с ней рядом кто-то есть, что кто-то о ней заботится и что тяжелые дни одиночества, которого она так страшилась, остались позади.

Глава XII

После того как Майя сбежала, Холявицкий разрывался между ней и замковыми сокровищами. Он метался как безумный от одного не терпящего отлагательства дела к другому, и ему все время казалось, что он занят не тем, чем должно. Когда он сидел в замке, присматривая за князем и Сколинским, ему чудилось, что он предает Майю, что нужно бросить все и искать ее, чтобы вырвать из лап Лещука. Но стоило ему уехать на несколько дней, как у него тут же появлялось ощущение полной безнадежности этих яростных, импульсивных поисков и в нем просыпались мучительные жадность и беспокойство за сокровища. Поэтому несколько раз случалось так, что, доехав до Варшавы или Львова, Холявицкий тут же возвращался обратно – только затем, чтобы убедиться, что в Мыслочи за это время ничего не произошло.

Между тем жизнь в замке устоялась и наладилась – если вообще можно говорить о налаживании жизни четверых мужчин, которые постоянно остерегаются и друг друга, и этого мрачного, трепещущего явления, которое никто не решается устранить. Трепет… да, трепет, пожалуй, был главным элементом этих дней и ночей в замке. Каждый трепетал перед каждым, а старое, пожелтевшее, пыльное полотенце трепетало на своем крюке в старой кухне – безостановочно и упорно.

Холявицкий и Сколинский тихо, исподволь боролись за душу безумца и за возможность влиять на его решения.

После того героического и барского «укрощения» секретаря князь сильно изменился. Присутствие в замке Сколинского, ощущение его поддержки в сопротивлении Холявицкому радикально повлияли на психику старика. К нему вновь вернулись прежние гордость и властность.

Секретарь понимал, что князь никогда не простит ему той выходки с хлыстом. Роковая ошибка! Именно это явилось поворотным моментом. Хлыст чудесным образом вернул Гольшанскому его былое барство. Теперь он обращался с секретарем вежливо, но свысока. Отдавал приказы, высказывал пожелания. Князь вновь осознал, что он и только он здесь хозяин.

Именно князь организовал их совместную жизнь в замке. Отвел Сколинскому просторную комнату близ покоев Холявицкого, приказал ее обставить, велел Гжегожу следить за тем, чтобы профессор ни в чем не нуждался, – причем проделал все это столь рассудительно и решительно, что могло показаться, будто он снова обрел здравомыслие.

Однако более всего Холявицкий был потрясен, когда Гжегож появился перед ним в парадном, хоть и выцветшем фраке и допотопных белых перчатках.

– Это еще что за маскарад?

– Обед будет подан в колонном зале.

– Где?

– В колонном зале – таково пожелание князя.

Отправившись вслед за камердинером в зал, который именовали колонным, поскольку его готический свод подпирали четыре столба, Холявицкий увидал стол, накрытый на три персоны и причудливо контрастирующий с плачевным состоянием стен. Косые лучи солнца, проникавшие через узкие окна, преломлялись в роскошном хрустале и тщательно вычищенном Гжегожем серебре, а в красивой жардиньерке Неборовской мануфактуры[2] стояли цветы.

– Это, никак, прием в вашу честь? – с иронией поинтересовался секретарь у Сколинского, который уже ждал в зале.

В этот момент вошел князь, причем – о диво! – не в халате, а в темном, аккуратно застегнутом костюме.

– Прошу вас, господа, садитесь, – сказал он. – Отныне мы будем обедать вместе. Я пришел к выводу, что излишнее пренебрежение к одежде и еде вредит здоровью. Минимум условностей должен быть соблюден. Видите? Старина Гжегож даже цветы раздобыл. До чего же это прекрасная вещь – цветы!

И за картофельным супом и подгоревшим мясом, которые Гжегож подавал гостям торжественно, едва сдерживая слезы умиления, завязалась изысканная беседа. После десерта, состоявшего из нескольких (впрочем, недурных) яблок, князь кивком отпустил сотрапезников и удалился к себе. Холявицкий решил выждать. По некоторым нервным реакциям князя он догадывался, какой – подавляемый –