Одержимые - Витольд Гомбрович

Сколинский же, напротив, воспринял эти признаки улучшения душевного состояния князя с радостью и, как мог, старался их поддерживать. Связующим звеном между ними по-прежнему служила уборка, и добросовестный историк занимался решением этой проблемы со всем рвением, хотя бесконечное копание в куче мусора и хлама вряд ли могло доставить кому-либо особое удовольствие. Однако это занятие позволяло профессору оставаться наедине с князем и все больше завоевывать его доверие.

Сколинский избегал любых слишком настойчивых расспросов. Ни разу не намекнул на ту ночную встречу, когда Гольшанский требовал подать «знак» и принял его за потустороннее существо. Он ждал, чтобы князь сам вернулся к этому эпизоду, а пока лишь старался расположить его к себе при помощи мягкого и деликатного отношения. В то же время профессор тщательно рассматривал все предметы, попадавшие к нему в руки во время уборки, надеясь наткнуться на какую-нибудь бумагу или предмет, которые прольют свет на трагическую историю с Франеком.

Он также наблюдал за реакцией князя на различные движения. Будто случайно поднимал руку, касался горла или чихал – и следил, как поведет себя князь. Но, по всей видимости, эти жесты никоим образом не напоминали «знак», потому что ни один из них не произвел должного эффекта. Впрочем, может, князь и сам забыл, как выглядел этот знак? Все возможно…

И однако, профессор чувствовал, что их отношения отнюдь не просты и безоблачны. Он не раз ловил на себе взгляды князя, свидетельствовавшие о том, что старик тоже наблюдает за ним, изучает украдкой – и в постоянном напряжении ждет от него некоего откровения.

Вероятно, князь не совсем отказался от мысли, что Сколинский все же является мистическим посланцем Франека, по неизвестным причинам не желающим раскрывать свое инкогнито. Таким образом, их близость, укреплявшаяся на почве мелких повседневных и житейских вопросов (вроде наведения порядка в комнате), сопровождалась одновременно глубоким недоверием, тревожным ожиданием чего-то «потустороннего».

О, какого напряжения душевных сил это стоило профессору! Огромный безлюдный замок с его шепотами, бесконечными лабиринтами, сыростью и меланхолией мог расшатать нервы любого непривычного и плохо адаптирующегося человека. А тут еще ежедневное общение с несчастным сумасшедшим. А также – непрекращающаяся война с Холявицким, постоянное ожидание подвоха или атаки с его стороны. А еще – ужас полотенца, мерзость и жуть той комнаты! Реальные опасности переплетались с безумием, помешательством и метафизической горечью, земное – с потусторонним, заключенным в безмолвии древних стен.

В старую кухню Сколинский больше не заглядывал. Не хотел вновь испытывать отвращение и страх. Профессор не раз спрашивал себя: почему бы просто не войти и не выбросить эту жуткую тряпку? Но он боялся… Хоть и не верил в дьявольское – в буквальном смысле – происхождение этого явления, но все-таки допускал, что здесь могут действовать какие-то малоизученные силы природы, с которыми следует быть осторожным. Он знал, что разрыв цепи во время спиритического сеанса может вызвать болезнь или смерть медиума. Короче говоря, профессор предпочитал не приближаться к полотенцу, хотя то и было, по сути, его союзником, поскольку держало в страхе Холявицкого и Гжегожа…

Зато профессор предпринял кое-какие шаги с целью отыскать Зюлковскую. Только она могла рассказать о «знаке». К счастью, контакты профессора с внешним миром были неподвластны Холявицкому. Сколинский не хотел покидать замок, опасаясь, что в его отсутствие секретарь что-нибудь учинит, однако мог действовать при помощи писем.

Профессор, не вдаваясь, впрочем, в подробности, известил о своем пребывании в замке пани Охоловскую. Кроме того, он обратился к одному из своих варшавских знакомых с просьбой разыскать и расспросить Зюлковскую – не помнит ли она, какой именно жест так расстроил князя Гольшанского?

Вскоре пришел ответ. Экономку нашли без труда. Однако она ничего не помнила.

Это было вполне естественно – ведь прошло столько лет. Знакомый профессора писал, что подробно расспросил женщину, но та, во-первых, страдает склерозом, а во-вторых, от природы не слишком сообразительна. Да, Зюлковская вспомнила, что князь испугался и закричал: «Знак, знак!» – когда она вошла в его комнату. Но сделала ли она тогда какой-то определенный жест – не помнит.

– Что же нам теперь предпринять, дорогой Гжегож? – разочарованно спросил Сколинский, когда камердинер вечером передал ему письмо.

– Ну… ничего не попишешь. Никак не узнать.

– Но мы должны узнать! Придется мне самому с ней поговорить.

– Если вы уедете, секретарь может натворить тут дел!

Профессор решился на крайние меры. Если он не может поехать к Зюлковской, пусть Зюлковская приедет к нему. И он попросил своего варшавского знакомца отправить старуху в Мыслочь – сколько бы это ни стоило.

В строжайшей тайне от Холявицкого Гжегож поселил ее у лесника, в паре километров от замка. Леснику сказали, что бывшая экономка приехала отдохнуть с разрешения князя.

Сколинский навестил ее в тот же вечер. Его встретила дородная, говорливая, но совершенно выжившая из ума женщина.

– Конечно, конечно, я все помню, как сейчас. Грипп был, князь разболелся, и Гжегож тоже, я несла кофе, да, я кофе несла, а может, и поднос, скорее поднос, чем кофе, но, может, просто кофе – и тут князь вдруг заметался и как закричит! За привидение меня принял! А какой знак я сделала… Рукой пошевелила? Или головой кивнула? А может, зубами скрипнула? Я все думаю, но никак не могу вспомнить.

Профессор пообещал ей щедрую награду, если она вспомнит, однако это дало обратный эффект. Экономка, и так уже измученная расспросами, которым подвергалась несколько дней подряд, начала суетиться, на пробу совершала самые нелепые движения, напрягала память, но в результате окончательно запуталась.

– Может, я ногу подняла?

– Зачем вам было поднимать ногу, если вы принесли кофе?

– А может, за колено схватилась? Могло стрельнуть в ноге от ревматизма.

Профессор оставил ее в покое.

В замок он попытался вернуться незаметно, но Холявицкий, должно быть, увидел его в окно, так как за ужином поинтересовался:

– Вы уходили?

– Прогулялся немного.

Однако секретарь сомневался, что Сколинский стал бы покидать замок без веской причины – даже на короткое время. И таким-то вот образом они постоянно следили друг за другом, контролируя каждый шаг.

Дошло до того, что все (включая Гжегожа, который тоже интересовался развитием событий) большую часть дня дремали, чтобы не терять бдительности ночью. Ночь была опаснее. Уж лучше днем позволить себе немного отдохнуть.

Лишь работа над каталогизацией и оценкой антиквариата поддерживала в профессоре подобие равновесия. Ежедневно он посвящал этому занятию несколько часов.

Какие