Одержимые - Витольд Гомбрович

Четыре величественных князя Гольшанских-Дубровицких с отличительными знаками занимаемых ими высоких должностей, в поблекших, но все еще сверкающих пурпуром роскошных одеждах…

Зал преобразился, будто по мановению волшебной палочки. Сделался нарядным и в то же время более обжитым.

– Что это значит? – спросил он Гжегожа.

– Профессор нашел эти старые портреты… они были сложены в кучу за шкафами… и велел их повесить, чтобы сделать князю сюрприз.

Холявицкий закусил губу. Политика Сколинского была ему ясна. Укрепить в князе чувство фамильной гордости, ощущение власти; вырвать его из когтей царивших вокруг грязи и запустения, вернуть к светским условностям, к которым старый аристократ был так восприимчив. Вот зачем на стенах висят эти портреты.

Но снять их он не осмелился. Князь, войдя в зал, повел себя странно. Сначала как будто смутился и промолчал по поводу появившихся здесь полотен. Они съели суп, беседуя, как обычно, на нейтральные темы в тоне почти придворном. Наконец Гольшанский жалобно и печально улыбнулся.

– Кто это повесил? – спросил он.

– Я нашел эти портреты, когда приводил в порядок залы, и позволил себе разместить их здесь, – ответил профессор. – Если князю они не нравятся, их можно в любой момент убрать. Есть много и других портретов. Целая галерея.

– Ах да, – сказал князь, разглядывая изображения предков со странной улыбкой на губах. И вдруг оживился – румянец выступил на его щеках, глаза загорелись.

– Это Иосафат Гольшанский, воевода киевский, мой прапрадед по прямой линии. Был женат на Острогской. А это – Ежи, каштелян мстиславский, потом гетман польный. А вот – пинский староста. Знаменитый полковник, сторонник Зборовского… Моя семья, вместе с Острогскими и Заславскими, была хорошо известна. Отличная мысль пришла вам в голову, профессор. Надо непременно развесить и остальные портреты. Мой замок слишком велик, чтобы его можно было населить только живыми, – для него требуется не одно поколение Гольшанских…

Он помолчал и добавил:

– А я вот – последний в роду.

И вновь смутная, неуверенная улыбка тронула его губы.

Холявицкий догадался, что он хочет сказать. «Я последний в роду… и я – идиот. Что же должны чувствовать все эти вельможи, вожди и сановники при виде последнего отпрыска рода… в таком состоянии?» – вот какие слова трепетали невысказанными на кривящихся губах князя.

И вдруг он закричал:

– Нет! Уберите это! Я не хочу, чтобы они смотрели! Спрячьте их туда, где они были! Я не желаю! И я вовсе не последний! У меня ведь тоже есть сын! У меня есть сын. Есть сын! Где мой сын?!

Он впился взглядом в профессора, будто ждал от того откровения. Потом оттолкнул стол, так что зазвенели тарелки. И, разрыдавшись, выбежал из зала, сжимая голову руками.

Холявицкий процедил с иронией:

– Еще неделя такой терапии – и бедняга окончательно сойдет с ума.

– Не думаю, – холодно отвечал профессор. – Такие потрясения часто дают желаемый результат. Надеюсь, рассудок к князю вскоре вернется.

– Я не знал, что у князя был сын, – медленно проговорил Холявицкий, изучающе глядя на профессора. – Никто мне об этом не сказал.

– О, не стоит доверять тому, что он говорит во время подобных приступов.

– В любом случае портреты надо снять. Гжегож, убери их обратно туда, где они были.

Но Гжегож не спешил выполнять приказ, а Сколинский сказал:

– Оставьте пока здесь. Поглядим…

Секретарь встал.

– Хоть вы и гость князя, – сказал он, едва сдерживаясь, – но это не значит, что вы можете отдавать распоряжения. Гжегож, ты слышал, что сказал князь? Немедленно сними портреты.

– Молодой человек, – проговорил профессор, – делайте что хотите! Я не отвечаю за ваши поступки.

– Оставьте этот высокомерный тон! Я не ребенок, и, поверьте, меня не запугать привидениями.

– И все же вы боитесь.

– Вы так думаете?

Профессор понизил голос:

– А почему бы вам не убрать это полотенце? Если вам все равно? Если вы не трепещете и внутренне не содрогаетесь при мысли о нем? Что может быть проще – подойти и выбросить полотенце?

Секретарь не нашелся с ответом.

В самом деле – на это он никак не мог решиться. Напрасно Холявицкий убеждал себя, что вера в нечистую силу, обитающую в той комнате, – полная ерунда, что это хитрая игра, затеянная профессором, который, запугивая его «привидениями», получает психологическое преимущество. Сколько раз он подходил к двери старой кухни, вглядывался в эту неутомимую тряпку – и не мог заставить себя просто взять да и выкинуть ее в окно.

Это бессилие отбрасывало роковую тень на все чувства секретаря. Держало его в постоянном нервном напряжении и заставляло – против воли! – прислушиваться к мрачным предостережениям Сколинского.

А что, если рискнуть и остаться там на ночь? Выяснить, что же такое видел профессор? Узнать то, что знает он? Но на этот решительный шаг он тем более не мог отважиться.

Был ли у князя сын? Не отсюда ли болезнь старика? Не тот ли это «Франек», который так часто ему мерещится?.. Эти вопросы преследовали секретаря, который, чувствуя, что утрачивает влияние на князя, отчаянно искал ключ к его душе.

Однажды ночью он спрятался в зале и, когда князь в очередной раз отправился бродить по замку, последовал за ним, переходя из комнаты в комнату и неслышно ступая по пустым галереям и коридорам. Гольшанский, как обычно, медленно двигался вдоль стен, останавливался у окон, шептал что-то себе под нос… Потом возвращался в спальню, ложился и дремал, а через полчаса снова выходил, словно подгоняемый растущей тревогой.

Так продолжалось часов до двух ночи. Секретарь уже собирался отправиться спать, усомнившись в целесообразности своей затеи, когда князь вдруг подошел к двери его комнаты и прислушался. Потом он медленно свернул в узкий и длинный коридор, ведущий в северное крыло.

Холявицкий двинулся за ним. Зачем князь углубился в эту часть замка? Там были маленькие, тесные комнатки, совершенно пустые, беспорядочно разбросанные на разных этажах.

Но князь шел все дальше – по подвальным залам старого замка с низкими остроконечными сводами; затем, словно призрак, проскользнул через огромные залы южного крыла – Розовый, Арианский, Рыцарский.

Обойдя таким образом замок по кругу, князь снова оказался неподалеку от своей спальни и свернул к башне, где некогда помещалась замковая часовня.

Холявицкий наконец понял, зачем князь сделал такой крюк. Иначе сюда было не попасть – разве что пройти мимо старой кухни, которая отделяла комнату Гольшанского от башни.

Но князь не пошел в башню, он снова свернул и исчез в узком проходе, ведущем наискосок и вниз, в залы первого этажа. Эта часть замка, наименее защищенная природой, была самой мощной: стены чудовищной