Одержимые - Витольд Гомбрович

Князь спустился в самый низ, в подземелья – и остановился. Из груди его снова вырвался стон. Старик прислонился лбом к одной из стен и долго стоял так. Затем опустился на колени, сжимая голову руками, словно терзаемый ужасной болью.

Здесь было очень темно. Холявицкий не мог точно разглядеть, что делает князь. Его действия казались странными и бессмысленными. Он то ли ощупывал стену, то ли царапал ее. Секретарю вспомнилась Зюлковская. Это тоже походило на какое-то странное, невзаправдашнее богослужение.

– Франек! Франек! Франек! – глухо позвал князь исполненным муки голосом. И снова принялся что-то делать у стены. Продолжалось это довольно долго.

Вдруг старик заскулил – тихо, жалобно, как пес. И снова:

– Франек? Франек?

Но на сей раз это был не стон, а вопрос: князь явно ждал ответа.

– Франек? Франек?

И снова ничего. Наконец Гольшанский поднялся. Секретарь притаился за углом и увидел лицо князя, когда тот проходил мимо, – залитое слезами, искаженное болью. Но больше всего Холявицкого поразило то, что губы у князя были темными, почти черными, будто в крови.

Как только князь скрылся из виду, секретарь подбежал к стене и зажег фонарь.

Его взору открылось нечто очень странное.

Оказалось, князь не делал ничего загадочного – он писал. На каменном полу лежал химический карандаш. Этим карандашом он выводил на стене какие-то фразы.

Хотя нет, не фразы. Скорее отдельные буквы, беспорядочно разбросанные по стене, порой образующие какие-то фигуры, а иногда начертанные вверх ногами. Это походило на шараду.

Кроме того, стена была покрыта темно-фиолетовыми пятнами в форме сердечек. Холявицкому, человеку светскому, сразу вспомнилось шутливое письмо, полученное недавно от одной дамы. Та вместо подписи поцеловала бумагу накрашенными губами – и на бумаге осталось такое же сердечко.

Значит, князь целовал стену. Целовал ее губами, намазанными химическим карандашом. За этой стеной что-то должно скрываться. Однако каменная кладка была настолько массивной и монолитной, что никакая сила не смогла бы ее разрушить.

Эта стена являлась внутренней перегородкой, отделявшей один подвал от другого, и была невероятно толстой. Холявицкий на всякий случай заглянул в соседний подвал, но ничего интересного не обнаружил.

Теперь все его внимание было занято буквами на стене. Вне всяких сомнений, он обнаружил тайное святилище безумца, его сокровенный «храм раздумий», место, которое по неизвестным причинам князь избрал для стенаний, молитв и признаний. Отшельник с незаживающей раной в душе исповедовался стене – за неимением лучшего друга.

Видимо, он не мог устоять перед потребностью излить свои тайны, но, опасаясь, что кто-то обнаружит его признания, рассыпа́л буквы и перемешивал их… Произвольно или согласно какой-то системе?

К счастью, Холявицкий, страшно скучая в течение нескольких лет, проведенных в замке, стал специалистом по разгадыванию шарад и ребусов. Теперь эти знания ему пригодились.

Было весьма вероятно, что слово «Франек» должно часто повторяться в этом мистическом дневнике, начертанном на стене. И действительно, буква «Ф» встречалась множество раз в разных комбинациях.

Секретарь отыскал остальные буквы этого слова и без труда разгадал метод князя. Однако ему удалось расшифровать лишь несколько фраз и отдельных слов. Остальное никак не поддавалось. Возможно, князь изменил шифр. Или же под влиянием страданий и нарастающего безумия стал выводить буквы наугад, забыв о прежнем ключе.

Но и того, что удалось разобрать, хватило, чтобы понять суть целого, – и это была информация первостепенной важности.

Никакие это не дневники и не исповеди. Письма! Письма к тому самому Франеку! Вот что скрывалось в этом огромном скоплении букв:

Франек, мой сын, мое единственное дитя, мой сынок. Ты все еще мучаешь меня.

Твой любящий Отец

Эти простые и незамысловатые слова князь оставлял на стене годами. Первая дата – 1926 год. И текст:

Франек, мое дитя, мой сынок.

Я все еще жду и умоляю.

Сжалься.

Твой Отец

И еще:

1931 год.

Когда ты перестанешь мучить меня?

Перестань злиться! Ты злой.

Ты все шевелишь его? Я видел. Заглядывал туда и знаю, что ты его шевелишь.

О, когда же придет избавление?

Не намек ли это на полотенце в старой кухне?

Холявицкий пропустил самые первые, почти стершиеся надписи и сразу перешел к свежим.

Франек, мой сынок, мое любимое и единственное дитя.

Это ты его прислал?

Почему он не подал знак?

Сжалься надо мной.

Если он пришел от тебя, пусть скажет.

Освободи меня.

Я стар.

Смилуйся…

Пусть это кончится. Освободи! Дай уйти! Прости!

Не будь злым.

Ты злой!

Холявицкий переписал все фразы в свой блокнот. У него не было времени вникать в смысл этих мучительных строк. Вдруг князь еще вернется сюда.

Он осмотрел стоявшую в углу коробку с сохраненными на память вещицами. Прядь волос, перевязанная ленточкой. Медальон. Несколько пуговиц. Немного мелочи – пара злотых. Гребень.

Таким было тайное святилище князя Гольшанского…

Глава XIII

Через два дня после той злополучной встречи с Малиняком Майе позвонила пани Алимская и потребовала, чтобы та срочно к ней приехала.

Председательша нежно ее расцеловала.

– Дорогая! Прости мою позавчерашнюю нервозность. Этот Малиняк и святого выведет из себя! Что за чудак! Знаешь, что? Оказывается, я ошиблась, мы обе совершенно неправильно его поняли… Все идет как нельзя лучше! Читай!

Она показала ей визитную карточку Малиняка, на которой неразборчивым почерком было написано:

Сударыня. Если та особа ищет работу, могу взять ее секретаршей. Явиться 16–18, в среду, в отель, к секретарю.

– Детка, – сказала председательша, – я так счастлива… Поздравляю! Ты вытянула счастливый билет! Будешь секретаршей Малиняка! Это триумф! Жизненная удача! Это открывает перед тобой все возможности! А я-то думала, что ты ему совершенно не понравилась! Дитя мое, как мне вымолить у тебя прощение?!

Майю этот неожиданный успех тоже обрадовал. Ее женское самолюбие было удовлетворено, особенно с учетом поведения Розы и ее подруг, которые восприняли неудачу Майи с затаенным злорадством.

Но сама должность настораживала. Зачем Малиняку секретарша, если у него уже есть секретарь?

Однако пани Алимская лишь рассмеялась в ответ на ее сомнения.

– Ты с ума сошла, золотко мое! Да он же старик, ты сама видела! Будь уверена, если бы здесь был намек на что-то неприличное, я бы тебе этого не предложила. Я ведь тебе как мать!

– Пожалуйста, оставьте мою мать в покое.

– Как трогательно ты ей предана!