Печать безумных. Пророчество - Екатерина Ивановна Гичко

раньше, ещё до рождения, мои предки — деды и прадеды — решили, что будет допустимо для их потомков. Для дочери семьи Бодый было возможным и допустимым получить надлежащее женщине высокого круга образование, научиться вести дом, не позорить семью и удачно выйти замуж. В замужестве мне полагалось быть образцовой женой, строгой матерью, хорошо вести хозяйство и, опять же, не позорить семью. Ничего более. Мне не полагалось быть умнее и образованнее других девушек моего круга или, не дай боги, мужчин. Я могла общаться только в определённом обществе, появляться только в строго означенных местах и выбирать, собственно, ничего не могла. Даже ткань на платье не всегда могла выбрать.

Повисла тишина. Лирка, чувствуя неловкость, смотрела на светлый профиль Лоэзии, которая следила с лёгкой улыбкой за тяжело жужжащим шмелем, пытающимся опуститься в раскачивающуюся чашечку цветка.

«Так живут очень многие девушки в знатных семьях, — сказал господин Наэш. — Помнишь, я говорил, что в некоторых семьях знатность и богатство для семьи, а в некоторых — семья для богатства и знатности? В последнем случае сыновья и дочери — всего лишь инструмент для сохранения или увеличения влияния рода. Дочери чаще всего удачным браком укрепляют положение, принося замужеством связи. Конечно же, они не могут делать ничего, что бросило хотя бы малейшую тень на их репутацию. Консери Ахиша из такой семьи. Вспомни, что важно для неё, ради чего она боролась. Это всё, что есть в её клеточном мире».

Наверное, впервые Лирка порадовалась, что родилась в совсем простой семье. Да, у них есть свои ограничения, но всё же свободы больше.

— А благодаря Маришу я узнала, что помимо моей клетки есть ещё целый мир, — Лоэзия повернулась и улыбнулась. — С ним и Ёрделом я стала свободнее, чем могла когда-либо стать. Они ничего от меня не требуют. Вообще ничего, — уголки губ слегка печально опустились. Видимо, девушке хотелось, чтобы те хоть что-то попросили. — Если кто-то из них рядом, я могу пойти куда угодно. Они не посчитают моё желание посидеть на крыше недостойным молодой госпожи, — Лоэзия торопливо посмотрела на Лирку, будто опасаясь осуждения от неё, — не скажут, что мне нельзя пойти в городской парк, потому что это не место для светской публики. С ними я могу пройти по торговым рядам, а не только по изысканным магазинчикам на паре улиц. И я могу общаться с кем угодно. Я не хочу обидеть вас, госпожа Лирка, но при моей жизни в родительском доме вряд ли бы я когда-нибудь смогла познакомиться с вами. Вам кажется, что здесь я тоскую по обществу? Нет, — она вновь улыбнулась, — здесь, в этом доме, я впервые могу надеяться, что меня будут часто навещать те, кого интересно видеть в гостях. И я пока не могу скрыть эту радость, — девушка смутилась. — В высшем обществе визиты строго регламентированы, круг общения очень узок, и не все члены этого круга приятные оборотни. Может, сейчас для меня и закрыты двери многих знатных семейств, но почему-то меня это не огорчает, — Лоэзия прикрыла глаза и блаженно вдохнула тонкий цветочный аромат. — В моей жизни сейчас столько свободы, сколько никогда не было. У меня свой дом, в котором я могу делать всё, что хочу. Я могу пойти, куда хочу. Да, не одна, но, признаюсь, одна я и боюсь. Всё-таки я очень слабая.

— Простите, наверное, я задела вас своим любопытством, — Лирка действительно чувствовала себя виноватой. Даже посмела жалеть госпожу Лоэзию, которая на самом деле в жалости совсем не нуждалась.

— Нисколько, — Лоэзия заливисто рассмеялась. — Майяри интересовало то же самое, только она была куда прямее. Но она вольная птица, ей нужен простор, поэтому ей сложно понять меня, птичку домашнюю, привыкшую жить в ухоженном саду. Я имею сейчас больше, чем могла бы иметь по праву рождения.

Всё же в жизни богатых свои условности.

«Смертные вообще любят усложнять жизнь, — презрительно фыркнул Иррес. — А зачем? Из страха потерять уже полученное. Вы думаете, что если соблюдать определённые условия, то никогда и ничего не потеряете. Ха!»

Сейчас госпожа Лоэзия казалась Лирке куда мудрее её самой. Ведь эта птичка прекрасно осознавала предел собственных сил, свои возможности и с благодарностью принимала то, что жизнь ей дала. А та дала ей больше, чем она могла пожелать.

Закралось сомнение, что госпожа Лоэзия наивна и в отношении Мариша. Если бы все вокруг неё не пытались с таким рвением скрыть тёмные дела домоправителя, может, Лирке и не было бы так любопытно. Но теперь же она сгорала от совершенно неприличного интереса. Впрочем, спросить она не рискнула.

— Вы хотите узнать что-то ещё? — Лоэзия лукаво прищурилась.

Лирка смешалась.

— По лицу вижу, — хозяйка дома светло улыбнулась и призналась: — На самом деле, я подозреваю, что вас интересует. Мариш, да?

Всё-таки знает! Лирка пристально уставилась на девушку, борясь с желанием спросить.

— Вы знаете, кто он, да? — в улыбке Лоэзии появилась лёгкая грусть.

Не желая произносить вслух, магичка просто кивнула.

— И я знаю, — призналась девушка. — Нет, я знаю не так много, но я неглупая. Если в детстве я обманывала себя и убеждала, что Мариш попал на плаху не потому, что был плохим, а потому что его осудили плохие оборотни, то дальше я себя обманывать уже не могла. Осуждаю ли я его? Нет.

Лирка не знала, что ожидает услышать, но, откровенно говоря, она не предполагала, что нежная госпожа Лоэзия сможет закрыть глаза на те преступления, что сотворил господин Мариш. Ей казалось, что столь впечатлительную девушку поступки Мариша должны глубоко ранить.

— Оправдываю ли? Нет, — Лоэзия спокойно посмотрела на растерявшуюся гостью. — Я прекрасно понимаю, что Мариш принёс много горя, хотя и не знаю его истинных размеров. И не пытаюсь узнать. Но он долгое время был единственным, кто действительно меня любил. Только его волновала не моя судьба, а мои желания. Только он заботился обо мне потому, что хотел заботиться обо мне. И я люблю его.

От простого и искреннего признания тоскливо сжалось сердце.

— Собственно, если бы не он, вряд ли бы я поняла, что такое любовь. Мои родители, — тень печали скользнула по прекрасному лицу, — очень холодны. Ко мне тепло относилась нянечка, но она не пробыла со мной долго. И я полюбила Мариша, потому что он любил меня. Он совершил много ужасного, но я не могу судить его. Да и имею ли право? Те, кому он принёс боль, имеют, а я нет. И я навсегда останусь на его стороне.

Кажется,