Эхо флейты из Гаммельна - Наталья Николаевна Александрова

— Смотрите сами! — сказала она. — У меня дел полно. Потом сами закроете и ключи мне отдадите, — она махнула рукой в дальний конец коридора.

Алиса, сама удивляясь своей прозорливости, придержала дверь, пока тетя не скрылась за поворотом, и только потом вошла. И, как оказалось, правильно сделала, потому что Альберт пошатнулся и сел бы прямо на пол, если бы она не удержала его твердой рукой.

Комната была большая и темная. Алиса вслепую пошарила по стене и нашла выключатель, после чего помещение озарилось бледным неуверенным светом, который давала голая лампочка, подвешенная высоко под самым потолком.

Комната и правда была очень большая, и потолки в этой квартире были высокие, под четыре метра, как навскидку определила Алиса.

Внутри было совершенно пусто, никакой мебели, только в углу стояли очень большие деревянные часы.

— Я помню… — хрипло сказал Альберт. — Часы эти помню, большие, прямо как дом.

— Да уж… — пробормотала Алиса, — выше взрослого человека, а ребенку и подавно огромными казались…

Она потянула носом воздух.

Пахло пылью и еще чем-то не очень приятным. В углу были сложены кучей какие-то деревяшки, банки…

Тут послышался странный скрип и дверь отворилась. На пороге стоял старик с окладистой бородой. Старик опирался на какую-то странную конструкцию — не то тележка, не то коляска.

У Алисы не было детей, иначе она сразу бы догадалась, что это ходунки, только не для малышей, делающих первые шаги, а для стариков, чтобы не упали, если голова вдруг закружится.

— Что смотришь? — старик правильно угадал ее взгляд. — Вот, дожил на старости лет, что и до сортира самостоятельно дойти не могу. А вам, ребята, вот что скажу: бросьте вы это дело.

— Какое дело? — Альберт очнулся от воспоминаний и посмотрел на деда внимательно. — Вы вообще о чем?

— Ну как же, небось комнату пришли смотреть? Покупать хотите?

— Ну…

— Вот я и говорю: бросьте вы это дело! Люди вы молодые, ни к чему вам жизнь начинать в таком месте.

— А что, дед, чем эта комната так уж плоха? — спросил Альберт, вписавшись в роль. — Места много, потолки высокие, ремонт сделать, да и жить можно. Просят недорого, а на хоромы трехкомнатные мы еще не заработали.

— Вот то-то и оно, что недорого, — согласился дед. — А почему? Вижу, что Таисья вам не сказала.

— А в чем дело-то?

— А в том, что муж ее тут, в этой комнате, помер. Нехорошее это место, вот что.

— Ну, дедушка, вы, может, нарочно покупателей отваживаете, чтобы в квартире свободнее было? — вступила Алиса.

— И это тоже, но придется, видно, вам все рассказать… — Дед опасливо оглянулся на коридор и зашел в комнату. — Значит, комната эта нежилая была, ее Борька купил, художник. Вот, видите, холсты в углу валяются? Это его картины, которые остались, барахло разное. Что поприличнее, Таисья, жена его, продала.

— Давно он помер?

— Да уж больше десяти лет тому, а комната все не продается. Люди-то приходят, смотрят, а все никак не соглашаются. То вроде уже решатся, потом звонят Таисье и отказываются. С одним уже до нотариуса дело дошло, так он накануне в аварию попал. Еще одного мужика жена бросила, прямо здесь у нас и сказала ему, что к другому уходит.

— А отчего художник-то помер?

— Как отчего? — удивился дед. — От водки, от нее родимой. Правда, потом уже не водку, а такую дрянь пил… мама не горюй! Я его и нашел. Утром рано встал водички попить, смотрю — дверь у него открыта. Захожу, а там… все в комнате вверх дном перевернуто, сам Борька на полу лежит уже холодный. И лицо у него такое, как будто перед смертью страх его разобрал нешуточный.

— Белочку поймал?

— Возможно, да только не так все просто… — Старик понизил голос и продолжил: — Борька поначалу-то был мужик нормальный. Попивал, конечно, как все художники, но в меру. А потом потихоньку стал с катушек сходить. «Дядя Миша, — мне говорил, — страшно мне, сплю плохо, во сне демоны всякие снятся…»

— Демоны? — спросил Альберт.

— Он так говорил. Он и пить-то сильно начал, чтобы забыться. Картины рисовал какие-то страшные, прямо оторопь от них, и все поминал какого-то Нибраса.

— Кто такой Нибрас?

— А я знаю? — дед покачал головой. — Да он рисовал его, только под конец руки трястись начали.

— Дядя Миша, опять ты людей пугаешь? — послышался крик розовой тетки. — И вообще, иди чай пить!

— Вот, — старик вздохнул, — шефство надо мной взяла, как будто я сам чайник поставить не могу.

Он развернул свою конструкцию и тронулся вперед по коридору. Альберт разбирал в углу картины.

— Смотри!

На картине была зимняя ночь, и снег искрился под холодным светом луны. И по улице шел человек в черном плаще и шляпе, надвинутой так низко, что не видно было лица. В руках у него был ребенок, причем видно было, что это мальчик, который находится в глубоком сне, — руки и ноги его беспомощно свисали. А над человеком парило что-то темное и непонятное.

Алиса вздрогнула, потому что от картины веяло самым настоящим ужасом.

Следующая картина была совсем не такая. На ней был изображен человек с длинным носом, лысым черепом и маленькими, близко посаженными красными глазками. Одет человек был в разноцветные лохмотья. В руке у него была…

— Слушай, это же флейта! — удивилась Алиса.

Альберт не ответил, он стоял возле часов и внимательно смотрел на циферблат.

— На что ты смотришь? Они же не ходят.

— Знаю… — медленно сказал он и попытался дотянуться до стрелок. — Иди сюда!

Он подсадил Алису, и она под его руководствам переставила стрелки: сначала на шесть часов, а потом…

— Что это мы делаем?

— День рождения у нас когда? Двадцать второго июня, так?

— Так…

— Значит, теперь ставь минутную стрелку на двадцать две минуты, получается 22.06.

И едва Алиса успела спрыгнуть, как сбоку в часах открылась маленькая дверца, и Альберт вытащил оттуда ключ. Большой ключ, с фигурной бородкой.

— Как ты догадался, что там тайник?

— Не знаю, — он сам выглядел удивленным, — вспомнил, наверно… Само всплыло в памяти…

Они сфотографировали еще картины умершего художника и ушли, сердечно распрощавшись с хозяевами.

Следующей ночью булочник Мюллер снова проснулся раньше обычного, и снова его разбудил странный звук.

Однако, проснувшись, булочник понял, что это за звук — это скрипнула входная дверь его дома.

Герр Мюллер зажег свечу, вооружился кочергой и спустился на первый этаж.

И тут, в неверном и слабом свете луны, пробивающемся через маленькое мутное оконце, он увидел своего семилетнего сына Пауля: одетый