Невеста-попаданка для двух драконов - Мила Дуглас

Победителей не было. Были только выжившие. И страшная, трещиной прошедшая по самому основанию их мира, правда. Трон они спасли. Но король, сидевший на нём, был разбит. И тень, которую они изгнали, оставила после себя не пустоту, а зияющую, ядовитую рану, которая, как они все теперь понимали, могла никогда не зажить.

Глава 32. Песня скорби и тишины

Королевские покои, обычно дышащие мощью и холодным величием, теперь напоминали опочивальню в доме скорби. Воздух был таким тяжелым от запаха лекарственных трав, тлеющих углей в камине и успокаивающих настоек.

Король Орлан лежал в огромной кровати, и казалось, что это не ложе, а годы предательства и яда придавили его так, что даже могучий профиль проступил через истончившуюся кожу. Глаза были закрыты, но веки подрагивали, следя за какими-то внутренними тенями. Он не спал. А существовал в странном, мучительном пограничье — между болью тела и сокрушительной тяжестью души, узнавшей, что все, во что верил, было миражом, отравленным у самых истоков.

Дэриан стоял у камина, плечи были напряжены, руки сжаты в кулаки. Казалось, что молодой дракон вот-вот сейчас сорвется в истинную форму и разорвет все, что его выводит из себя. Он не смотрел на отца — невыносимо было видеть как сильный король сломлен. Вместо этого его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован к Лие, как единственному якорю в этом мире, который удерживал его от необдуманных поступков.

Она сидела на низком табурете у кровати, подобрав под себя ноги. На ней не было дворцовых одежд, только простой шерстяной плащ поверх ночной рубашки. В руках Лия сжимала край одеяла, не знала, что делать, куда деть эту беспомощность, эту тихую злость за сломанного человека, которого едва знала, но чья боль теперь была частью ее нового мира.

Лекари разводили руками. Яд был коварен. Его хронически и тайно вводили в еду, напитки и даже втирали в тело короля. Если физически его можно было поддержать, очистить со временем. То что сделать с душой? Чем лечить ее, отравленную двадцать лет наглой, неприкрытой ложью?

И тогда, сама не зная почему, Лия запела. То, что у нее получалось лучше всего и в этом мире, и в том, который она постепенно забывала.

Ее песня звучала никак триумфальный гимн победителей. Никак магическая руна силы, которую она изучала. Лия начала тихо, почти шёпотом, старую, до боли знакомую колыбельную из своего детства. Ту, что пела её мама, когда Лия не могла уснуть после страшного фильма или школьной ссоры. Простую мелодию, где не было ни королей, ни драконов, ни ядов — только тихий перезвон дождя по крыше, шелест листьев за окном и обещание, что завтра будет новый день, и все будет хорошо.

Сначала её голос был неуверенным, робким, будто пробивался сквозь толщу чужого горя. Но постепенно, по мере того как слова и мелодия обволакивали тишину комнаты, он набирал силу. Не громкость — а глубину. В нем была ностальгия по потерянному миру, грусть по невинности, которую невозможно вернуть, и странная, щемящая нежность ко всему хрупкому и беззащитному.

Лия не пыталась что-то сотворить магией, которая была заключена в ней. Она просто… отдавала. Отдавала то немногое тепло, что еще оставалось у нее после всех битв и интриг. Отдавала память о материнской любви, которая когда-то была ее защитой от всех бед. Отдавала тихий протест против всей этой жестокости, обернутый в колыбельную.

И магия откликнулась. Не яркими всполохами, не физическим воздействием. Она просочилась в воздух, как теплый туман после лютого мороза. Её нельзя было увидеть, но можно было почувствовать — легкое давление в груди смягчилось, леденящая тьма в углах комнаты отступала. Сама атмосфера в покоях изменилась. Гнетущая тяжесть не исчезла, но как будто потихоньку уходила от них, уступив место тихой, горькой, но понятной печали.

Лия пела, глядя в пространство перед собой, её пальцы разжали край одеяла, легли поверх руки короля — холодной, иссеченной прожилками вен. Она пела о простых вещах: о первом снеге, о запахе хлеба из печи, о свете в окне, ждущем путника.

И постепенно, невероятным образом, дрожь в веках короля утихла. Напряженные складки на его лбу разгладились. Его дыхание, до этого прерывистое и поверхностное, стало глубже, ровнее. Он не проснулся. Орлан… отпустил. Отпустил хоть на время тот каменный груз отчаяния, что сдавливал его грудь. Под тихую, чужеродную мелодию в исполнении девушки из другого мира, он погрузился в первый по-настоящему спокойный, без кошмаров и ядовитых видений, сон за долгие-долгие годы.

Когда последняя нота растаяла в тишине, Лия замолчала. Она сидела, опустив голову, чувствуя странную опустошенность, будто выплеснула вместе с песней что-то очень личное и важное. Но и легкость тоже была — легкость от того, что сделала то немногое, что могла.

Лия подняла глаза и встретила взгляд Дэриана.

Он стоял всё там же, но его поза изменилась. Вся привычная собранность, вся броня наследника и воина растаяла. Ее жених смотрел на неё. И в его серых, обычно таких ледяных глазах, было столько любви к ней, что у Лии перехватило дыхание.

Сейчас в его взоре не было собственничества. Не было гордости за «свою» Истинную. Не было даже страсти, знакомой по их ночам.

В его взгляде было безмерное, почти невероятное уважение. И любовь. Та самая, о которой он говорил на крыше под звездами, но которая сейчас проявилась с новой, ошеломляющей силой. Дэриан смотрел на неё как на чудо. Не как на магический артефакт или ключ к продолжению рода. А как на девушку, чья самая глубокая сила заключалась не в том, чтобы сокрушать или подчинять, а в том, чтобы утешать. Исцелять не тело, а ту израненную, темную часть души, до которой не могли дотянуться ни зелья, ни магия исцеления.

Он медленно пересек комнату и прошел прямо к Лии. Дэриан не сказал ни слова. Просто встал на колени рядом с её табуретом, обхватил её своими большими, сильными руками и прижал к себе. Не страстно, а бережно. Будто она была самой хрупкой и самой драгоценной вещью во всем его королевстве.

Она обняла его в ответ, уткнувшись лицом в его шею, и почувствовала, как по ее спине пробежала дрожь — не от страха, а от снятого напряжения.

— Твой папа спит, — прошептала она ему на ушко.

— Знаю, моя Лия, —