Новенькая - Алёна Шахнина

Лера отпускает мою руку, мгновение смотрит на меня, и взгляд смягчается.

— Сиди, чай тебе вынесу, — говорит она уже без злости.

А я и не собирался уходить, пока не прогонит. Пока не насмотрюсь в ее глаза, если, конечно, это возможно. Кажется, я готов смотреть в них вечно.

Лера выносит мне чай в термокружке и бутерброды на тарелке. Отдает мне, а сама откидывается на стену дома.

— Вот зачем ты полез? — тихо говорит она.

— Меня все равно заберут, — отвечаю я. — Раньше или позже — какая разница. Может, оно и к лучше. Быстрее все закончится, быстрее перестану ждать этого дня.

— Ты сдался? — спрашивает она и поворачивает голову ко мне.

— Нет. Я принял неизбежное, — спокойно говорю я с набитым ртом. — Когда ты тонешь, и нет шанса на спасение, лучше открыть рот и перестать сопротивляться.

— Нельзя так, — отвечает она шепотом.

— А что я могу? Лер, я обычный подросток с жестко ограниченными правами. Да, я могу пойти работать. Две, три ночи подряд — без проблем. Но этого не хватит даже на одну комнату. Куда-то в нормальное место я пойти не могу, потому что должен ходить в школу. Замкнутый круг, понимаешь? — я поднимаю на нее взгляд. — Чтобы меня не забрали, я должен оставаться ребенком. А чтобы что-то сделать, я не должен быть им.

Она с грустью смотрит на опустевшую тарелку, потом на меня. А мне спокойно. Впервые я перестал сопротивляться.

— Прости меня, — говорит она, и голос ее дрожит.

— Нет, — твердо говорю я. — Даже не смей винить себя! Ты сделала для меня больше, чем кто-либо! Ты… лучшее, что было в моей жалкой жизни.

Она быстро смахивает слезу со щеки, чтобы я не видел, но я уже увидел.

— Никогда не губи в себе сострадание к другим, — добавляю я. — Это твоя суть. Ты помогла мне увидеть себя настоящего, поможешь и другим. В школе теперь все будет по-другому, я уверен. И это благодаря тебе!

Она медленно кивает и упирается взглядом в свои руки. Что же, все, что я хотел, я сказал. Почти все. Но на остальное я пока не решусь.

Глава № 33 Лера

На дрожащих ногах выхожу из дома и боюсь посмотреть на Данькино лицо. За ночь должны проявиться синяки, да и в темноте плохо разглядела. Еще злюсь на него, на его поступок. И на то, что он сдался. Я пока не готова сдаться, я еще поборюсь. Иначе потом буду сильно жалеть. Хотя я и так уже жалею. И что влезла, и что впустила его в свою жизнь, и что привязалась.

Даня уже стоит у калитки, и я машу ему рукой, чтобы заходил. Сажусь на лавочку, раскладываю на коленях косметику. Он нерешительно садится рядом, и я поднимаю взгляд. Вздох облегчения вырывается из груди — все не так плохо, как я ожидала.

Беру тональник и спонжиком аккуратно наношу на ссадины и синяки. Хорошо растушевываю, чтобы не было заметно.

— Ты представляешь, что будет, если пацаны увидят это на моем лице? — ворчит он.

— Не увидят, — говорю я. — Косметика хорошая, как вторая кожа. Если близко к ним не будешь подходить, никто не заметит. На крайний случай можешь сказать, что с девчонкой целовался, она испачкала.

— А что я Вовке скажу? Он придет красивый, а я нет, — снова ворчит он.

— Может, ты ему уже скажешь правду? — говорю я. — Он вроде нормальный. Не пойдет же он трепаться на каждом углу.

— Нет, — отвечает Даня и чешет место, где я уже нанесла тональник. Я цокаю, и он тут же убирает руку. — Никому не скажу.

— Не трогай лицо руками! — ругаюсь я. — Если ты придешь без синяков, и они внезапно появятся ко второму уроку, будет очень странно.

Я наношу последний слой, хорошо втираю его и убираю спонжик. Беру его за подбородок и кручу лицо в разные стороны.

— Отлично получилось. Косметика незаметна совсем. Ссадины чуть проглядывают, но как застарелые. Издалека точно не видно.

Протягиваю ему зеркало, он пару секунд смотрится и возвращает мне.

— Осталось причесаться, надеть колготки и розовый шарфик, — опять ворчит он. — Надеюсь, ты Роману об этом не расскажешь?

— Постараюсь, — улыбаюсь я и убираю косметику в рюкзак.

Мы уходим в школу, и он все еще недоволен своим преображением. Хмурится, руки постоянно тянутся к лицу, но останавливает себя.

— Как дома дела? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, на удивление хорошо, — говорит он. — Отец утром ушел на работу, трезвый, без похмелья. Что-то напевал под нос, пока собирался. Не скажу, что я больше его не ненавижу, но он меняется.

— А мать?

— Пытается в доме что-то сделать. Перестирала шторы, отмыла окна. Только в общем хаосе это капля в море. Проще сжечь этот дом, чем пытаться там что-то изменить, — хмыкает он.

— Это уже неплохо, они не сидят просто так.

— Я не думаю, что они боятся меня потерять, — вздыхает он. — Плевать им на меня. Они боятся последствий. Штрафов, административки.

— Хотя бы так, — выдыхаю я. — Лучше, чем безразличие.

Мы доходим до школы, и на крыльце видим Вовку и Полину. Да, ему досталось определенно больше, чем Дане. На скуле огромный синяк, бровь рассечена, губа тоже.

— Я не понял, — говорит Вовка, — а ты почему без синяков?

— Потому что, — отвечает Даня. — А еще раз в драку полезешь, я не буду тебе помогать.

— А ты в курсе, что эта шпана из нашей школы? — говорит Вовка. — Подошли сейчас ко мне, руку жали. Так что я теперь местный герой!

— Герой… — бурчит Даня, открывая дверь. — Идиот ты, а не герой.

Вовка смеется, ему весело. Полина закатывает глаза, глядя на меня, как Даня пропускает меня первой в школу, придерживая дверь. Не лопнула бы от злости и ревности.

В школе мы снова каждый сам по себе. Он — в своей компании, я — в своем одиночестве или с Диной. Я не пытаюсь лезть в его мир, потому что здесь наши миры по-прежнему разные. Он все еще любит внимание, а я пытаюсь его избежать. Это не обижает меня, скорее, наоборот. Я вижу, что он общается, смеется, ведет себя естественно в своей среде. Хуже было бы и ему, и мне, если бы он поник.

Я понимаю, что он сдался, что смирился, и сейчас пытается сохранить хоть часть того лица, что у него было. Пусть так.

Третий урок ведет классный руководитель. Сначала все идет нормально,