Новенькая - Алёна Шахнина

— Слушайте, парни, — вступаю я. — Отпустите пацанов и идите своей дорогой.

— А волшебное слово? — ржет он, и у меня сводит зубы.

— А в морду? — говорит Вовка.

Самый болтливый из них делает к Вовке шаг. Тот бычится и стоит, как вкопанный. Со вздохом неизбежности и снимаю рюкзак, кидаю его подальше от берега.

— Пацаны, кыш отсюда, — говорю мальчишкам. — Быстро!

Они мгновенно подскакивают и с трясущимися на спинах портфелями убегают. Под их ногами хрустит щебенка, звенят замки на рюкзаках, и трещат мои нервы, как оголенный провод. Еще есть надежда, что удастся обойтись без драки. Ну пожалуйста!

Но один из них уже хватает Вовку за рубашку и пытается швырнуть на щебенку. Он теряет равновесие, с трудом удерживаясь на ногах. И звереет еще сильнее. Я наблюдаю за этим, как за фильмом и жду. Может, Вовка справится сам, раскидает их, как Халк, и мне останется только похлопать ему.

Конечно, моим надеждам не было суждено сбыться. На помощь первому подоспел второй отморозок, и я иду к нему. Пальцы уже сжимаются в кулак, вторая рука расстегивает верхнюю пуговицу на рубашке. Хватаю пацана за шкирку, оттаскиваю от Вовки и швыряю на щебенку. Наклоняюсь к нему и… отключаюсь. Полностью выпадаю из реальности. Последнее, что я почувствовал — хруст костяшек и чужих зубов, а потом пробуждающегося внутри монстра.

Я искал выход для своей агрессии, и я его нашел. Перед глазами лицо не пацана, а отца. Такого же пьяного и вонючего, и, возможно, было плохой идеей вспоминать его в такой момент. Только остановить себя я уже не мог. Руки сами хватают пацана, ноги метят в ребра. Все происходит на автомате, как почти при любой драке. Удар по лицу пробуждает меня и раззадоривает еще сильнее. Уже плевать на все — на опеку, на дом, на родителей. Есть только эта жгучая ненависть.

Где-то внутри кричит слабый голосок: остановись! Но его заглушает рычание дикого, загнанного в клетку, зверя. Я ничего не слышу и не вижу, все вокруг просто исчезло. А потом… В голове, как вспышка, тихие слова Леры «Ты можешь быть другим. Я верю в тебя». И я останавливаюсь. Рука застывает в воздухе, я машинально смотрю по сторонам, выискивая ее глазами. Но на берегу никого, кроме нас, нет.

Я отпускаю пацана, тот ругается, матерится, но не лезет. Вовка еще пытается разобраться с другим парнем. Я подхожу к ним, отталкиваю пацана, хватаю друга и тащу с берега, по пути сгребая рюкзак. Дышу тяжело и даже не могу концентрироваться на боли. Не хочу осознавать, что я вынес себе приговор.

— Вовчик, какой же ты придурок, — рычу я, пытаясь выплеснуть на нем злость на свое бессилие.

— А что такого? — говорит он. — Первый раз что ли.

Я сильнее сжимаю челюсть, чтобы не врезать еще и ему. И пусть он не понимает, пусть не знает, почему я боялся этой драки. Он втянул меня в нее, не дал возможности разобраться без кулаков. Я не знаю, получилось бы, но я бы попытался.

Теперь мне нельзя домой, нельзя в школу. Домой я еще проберусь чуть позже, когда даже соцслужбам являться неприлично, а вот что делать с учебой?

Сквозь зубы прощаюсь с Вовкой, который явно доволен дракой, и ухожу в другую сторону. Возможно, я поступаю неправильно, но в моей жизни есть только один человек, который готов помочь. Которого я снова подвел. Не оправдал ожиданий. Но если завтра меня заберут, я уеду с мыслью, что вечером увиделся с ней. Я нуждаюсь в ней сейчас, как в воздухе, и не понимаю почему. Ноги сами несут меня к ее дому, а я не сопротивляюсь.

Подхожу к ее дому и не решаюсь зайти в калитку. Беру телефон и звоню. Она отвечает сразу тихим, спокойным голосом.

— Лер, ты можешь выйти? Я у твоего дома. Поговорить нужно.

— Иду, — быстро отвечает она, и я убираю телефон.

Остаюсь ждать у калитки, в тени, где почти не попадает свет от фонаря. Лера выбегает из дома, быстро приближается ко мне, и идея уже не кажется такой хорошей. У меня еще есть возможность уйти, спрятаться. Но я врастаю пятками в асфальт и смотрю, как она выходит, как приближается, и как сползает улыбка.

Подходит ближе и вглядывается в мое лицо, в рубашку с пятнами крови. В глазах — шок, и, наверное, разочарование. Я просто скажу ей, что благодарен за все и уйду.

Но она хватает меня за рубашку и утягивает во двор, ведет к лавочке и усаживает. Молча. Уходит в дом, и возвращается минут через пять с аптечкой и водой.

Мочит бинт водой и протирает лицо, делая все грубо и безжалостно. Вода попадает на раны, и я шиплю от боли, но Лера не утешает. Убирает ткань в крови и грязи на лавочку, достает ватку и обрабатывает раны. Движения становятся более мягкими, глаза бегают по моему лицу.

— Что случилось? — оживает она.

— С Вовкой отморозков от шпаны отгоняли, — тихо говорю я.

— Надеюсь, у тебя силы остались? — говорит она грубо. — Когда забирать тебя придут, тоже кулаками отбивайся.

— Лер…

— Молчи! — ругается она. — Как ты вообще… О чем ты думал?!

Я могу лишь вздохнуть.

— Вечно вы все кулаками решаете, — ворчит она. — Как будто язык у вас просто так во рту болтается.

Ворчит, и наносит какую-то холодную мазь на лицо. Ее пальцы касаются кожи, и это… восхитительно. Кажется, я начинаю размякать. Все же не зря пришел. Будет о чем вспоминать в приюте.

— Значит, так. Домой придешь, после душа нанесешь эту мазь на все лицо и руки, — говорит Лера. — Она не даст вырасти синякам. Завтра перед школой придешь ко мне, я тебе закрашу следы. Полностью не спрячется все, но будет почти незаметно.

— Я что, девчонка что ли, косметикой мазаться? — возникаю я.

— Нет, ты очень даже пацан, — кивает она. — Без пяти минут детдомовский. Выбирай: или переступить через свою гордость или поехать туда, где твою гордость засунут тебе в задницу!

— А ты злая, оказывается, — улыбаюсь я. — Ты мне еще руки не помазала.

Она раздраженно выдыхает, хватает мою ладонь, наносит крем и аккуратно растирает. Я смотрю за движениями ее пальцев, и не хочу, чтобы это заканчивалось. Даже на грубую заботу откликается сердце, и мне остается только поддаться этим ощущениям. Она не хочет жалеть меня, злится, но пальцы так мягко касаются ран, что выдает ее с потрохами. Не