Жена вместо истинной. Подмена у алтаря - Кристина Юрьевна Юраш

«Не уйдешь», — хрипло выдохнул он прямо в рот, и от этого слова внутри всё сжалось в тугую, болезненную пружину.

Я дёрнулась во сне, пытаясь вырваться, но тяжесть в груди не пускала. Мир сузился до точки его взгляда — тёмного, голодного, испуганного своим внезапным порывом.

Стук выбил меня из темноты, как пощёчина.

Резкий, требовательный, от которого сердце рванулось к горлу, сбивая дыхание.

Я открыла глаза.

Секунду мозг не мог собрать осколки реальности: где я? Который час? Сон или явь?

Воздух в комнате был неживой, спёртый, пропитанный моей собственной нервозностью.

За окном — полная, глухая ночь. А в груди всё ещё бился отголосок его голоса, липкий и живой.

Дверь отворилась без приглашения.

Петли скрипнули, впуская в покои поток более прохладного коридорного воздуха и новую фигуру.

Аннабель.

Первое, что ударило под рёбра — знакомое, давнее ощущение собственной неправильности.

Будто меня снова засунули в чужую одежду, которая жмёт, колется и висит мешком, пока рядом сияет солнце.

Но сестра выглядела так, словно возвращалась с триумфального бала.

Дорожный плащ сменился на тяжёлый шифон лазурного оттенка, расшитый серебряной нитью по подолу. Волосы, ещё недавно спрятанные под грубым капюшоном, теперь лежали идеальной, тяжёлой волной, перехваченной жемчужной сеткой. В ушах играли капли аквамарина, ловя дрожащий свет свечей.

Она дышала легко, расправив плечи, и от неё веяло дорогими притираниями, пудрой и той самой, отточенной годами уверенностью: мир существует для неё, подстраиваясь под каждый её шаг.

Я почувствовала, как на секунду сжимаюсь. Словно по привычке. Становлюсь бледнее, тише, меньше. Тенью, которой и должна была остаться.

Но потом внутри, под слоем усталости, шевельнулось воспоминание. Не образ. Ощущение. Дрожь в его пальцах, когда он сжимал мои запястья. Разбитый голос. Ужас в глазах, когда он понял, что может меня потерять.

Он не выбирал судьбу. Его судьба, его гордость сломались об меня.

Я не отводила взгляда, как это делала раньше.

Я смотрела, как сестра проходит в центр комнаты, не спрашивая разрешения. Как её пальцы в тонких перчатках скользят по красному бархату штор, проверяя плотность ткани. Как она оглядывает стопки книг, коробки с платьями, зеркала. В её движениях не было робкости гостьи.

В них была уверенность хозяйки.

Она уже мысленно расставляла мебель, уже выбирала, что повесить на стены, уже считала это пространство своим по праву своей исключительности. У нее даже в мыслях не было, что кто-то осмелится претендовать на ее статус.

Я не могла понять, что стоит за ее уверенностью. Была ли это обычная уверенность Аннабель, привыкшая получать всё безоговорочно. Или Адиан уже сообщил ей дату предположительной свадьбы.

— Ну что? — Аннабель обернулась. Улыбка была мягкой, почти сестринской, но в уголках глаз таилась холодная сталь. — Думала, что выставишь меня дурочкой перед герцогом? Беглянкой, предательницей?

Я молчала.

— А вышло наоборот. Спасибо тебе, сестрёнка. Герцог во мне все еще души не чает. Он меня простил. Так что… всё хорошо… — заметила она.

Внутри не вспыхнула злость. Не подступили слёзы. Только глухая, всепоглощающая усталость.

Мы вели этот разговор уже пять лет. С того момента, как впервые в дом вломился запах духов дорогих магазинов, нарядные коробки с пышными бантами и ничего для меня.

— Мои покои просто великолепны, — Аннабель провела ладонью по спинке кресла, на котором я только что дремала. — Адиан позаботился о деталях. Голубой бархат, золотая резьба… Он сказал, что сразу понял: это мой цвет. А платья… Ты видела коробки? Там шёлк из Восточных провинций. Там украшения, на которые можно купить наше поместье. Знаешь, он был так добр. Простил мне этот глупый побег.

Она говорила о роскоши, о прощении, о милости герцога. В её голосе звенела тихая эйфория владелицы. «Всё моё», — читалось между строк, в каждом жесте, в каждом повороте головы.

Но я слушала не слова. Я слушала паузы.

«Он был добр». «Простил». «Понял».

Ни слова о том, что он рад её видеть. Ни слова о том, что его сердце замерло. Ни намёка на ту страсть, на тот животный ужас, который я видела в его глазах.

Она говорила о сделке. О восстановлении статуса. О том, что ошибка исправлена. И это цепляло меня, как заноза.

Аннабель наконец посмотрела на меня. Её взгляд скользнул по моему лицу, по платью, уступающего ей в роскоши и пафосе, по растрёпанным волосам.

— Ты же понимаешь, Анна, — её тон стал будничным, как обсуждение погоды. — Теперь всё возвращается на свои места. Я вернулась. Ты выполнила свою роль. Будь добра, собери вещи. Тебе не место в этих покоях. Завтра утром приедут родители и заберут тебя.

Она не кричала. Не требовала. Она просто констатировала факт, словно вычёркивала ненужную строчку из документа.

Я молчала. Не оправдывалась. Не пыталась доказать, что имею право остаться. Просто сидела прямо, чувствуя, как холодный паркет под босыми ногами заземляет меня.

Тишина раздражала сестру. Она ожидала слёз. Ожидала, что я сгорблюсь, начну просить или плакать. Но я смотрела на неё спокойно.

— Я не уеду, пока герцог не подпишет документы о разводе. И пока он сам не придет и не сообщит, что мне нужно уехать, — заметила я, видя, как красивая бровь Аннабель поднимается.

— Ты думаешь, что он разрешит тебе остаться? — Аннабель рассмеялась. Коротко, сухо. В смехе звенело снисхождение. — Не смеши меня. Адиан искал меня. Он горел, Анна. А ты для него… фон. Ты всегда была фоном. Помнишь, как мать заставляла тебя стоять у стены на приёмах? Как ты донашивала мои ленты? У тебя нет ни красоты, ни характера, ни дара. Что ты могла ему дать, чтобы он захотел, чтобы ты осталась?

Он посмотрелась в зеркало.

— Анна. Давай будем честными, — заметила Аннабель. Теперь настала моя очередь поднимать бровь. — Герцог — это статус. А статус подчеркивается статусными вещами. И статусной женой. Я — статусная жена. А ты… ты больше похожа на унылую экономку. Не сердись. На правду не обижаются.

Слова били точно в старые шрамы. Всплыли образы: добротный корсет, который мне запретили носить, потому что «Аннабель будет в нём эффектнее». Фраза отца: «Будь проще, Анна. Не порти впечатление от сестры. И главное — не смей умничать! Так ты отпугнешь всех ухажеров от Аннабель!».

Вечное сравнение, как нож, который медленно вкручивают в рану. Старая боль обожгла горло.