Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

Потом остановился на Маэрине.

— Прошу прощения за позднее вмешательство. Но, полагаю, эту беседу следует продолжать уже с полным объемом данных.

Леди Эстель ледяно произнесла:

— Арден.

— Мать.

Всего два слова.

И вся комната уже поняла: сейчас будет не семейная вежливость, а столкновение власти.

Арден подошел к столу и положил на него тонкую папку.

— Вчера в северной галерее вскрыт скрытый контур подавления и маскирующая защита, не внесенная в официальный перечень дома, — сказал он. — В покоях моей жены найдена подложная ловушка с дурманящим выбросом. Лекарь признал, что по инициативе леди Эстель и при участии внешнего специалиста в течение длительного времени корректировал настои для Эвелины с целью снижения ее чувствительности.

Тишина стала почти физической.

Жрица Маэрина не шелохнулась.

Только пальцы медленно сомкнулись на цепи у груди.

Леди Эстель побледнела уже явно.

— Ты не имеешь права подавать это так, — сказала она тихо. — Я действовала ради стабильности дома.

— Вы действовали без моего полного ведома и с вмешательством в состояние моей жены, — отрезал Арден. — Дальше формулировки мы обсудим отдельно.

Я смотрела на него и чувствовала странную смесь.

Удовлетворение.

Злость.

И опасное, слишком человеческое желание поверить, что он все-таки способен выбрать правду не только когда она уже рвется наружу.

Нет, сказала я себе.

Смотри не на слова. На цену.

Жрица медленно поднялась.

— В таком случае, — произнесла она, — моя роль здесь меняется. Я не могу оценивать пригодность леди Арден к участию в приеме, не учитывая, что ее состояние, вероятно, было искажено внешним воздействием. Более того, любое решение об ее отстранении сейчас выглядело бы поспешным и политически небезупречным.

Вот и все.

План свекрови рассыпался.

Тихо.

Чисто.

Официально.

— Значит, — сказала я, — мы пришли к удивительно простой мысли: женщина, которую пытались сделать слабой, не становится по этой причине менее законной фигурой дома.

Маэрина перевела на меня взгляд.

— Именно так, леди Арден.

Леди Эстель больше не смотрела на меня.

Только на сына.

И вот в ее лице впервые не было ни холодного превосходства, ни уверенности в собственном праве.

Только раздраженная, почти неверящая жесткость человека, который слишком долго был уверен, что семейный порядок работает в его пользу.

Арден произнес:

— Мать, на этом достаточно. Остальное — в моем кабинете. Не здесь.

Она медленно выпрямилась.

— Ты пожалеешь, если позволишь эмоциям разрушить дом.

— Дом уже разрушали не эмоции, — сказал он. — А ваше право решать за других, что для них лучше.

После этих слов она ушла.

Не хлопнув дверью.

Не потеряв лица.

Но все равно — проиграв.

Перед вечером

После ухода жрицы и свекрови я осталась стоять у стола, ощущая, как по телу проходит медленный откат.

Еще не магический.

Просто человеческий.

Такие сцены выматывают сильнее, чем крик.

Арден подошел ближе.

— Вы в порядке?

Я посмотрела на него устало.

— Если скажу “нет”, вы снова начнете поздно заботиться?

Он выдержал укол.

— Возможно.

— Тогда лучше “да”.

Несколько секунд он молчал.

— Прием через три дня, — сказал он. — После сегодняшнего никто не сможет официально поставить под сомнение ваше место рядом со мной.

— А неофициально?

— Неофициально будут шептаться еще яростнее.

Я усмехнулась.

— Отлично. Значит, хотя бы скучно не будет.

— Вы опасно спокойно это воспринимаете.

— Нет. Просто в какой-то момент женщине становится уже все равно, нравится ли обществу то, что она выжила без его разрешения.

Он посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то еще.

Но не сказал.

Только кивнул и вышел.

И, наверное, именно это было правильно.

Потому что сегодня любые слова между нами уже были бы лишними.

Подготовка к приему захватила дом с головой.

Швеи, списки, поставки, музыка, перестановка в большом зале, слуги, бегущие по лестницам, нервные дамы, охрана на каждом углу, новые лица, запах полированного дерева и воска в коридорах — все это закипело вокруг меня как бурлящая поверхность, под которой продолжал жить тот же заговор.

Но что-то в доме уже изменилось.

Теперь на меня не смотрели как на бедную жену, которая может сломаться.

Теперь смотрели как на женщину, вокруг которой слишком много произошло и которая все еще стоит.

Это не делало меня любимой.

Не делало безопасной.

Но делало заметной.

А заметность — иногда лучшая защита, пока тебя не успели снова заглушить.

Селесту я не видела целый день.

И от этого ее отсутствие ощущалось почти громче любого присутствия.

Вечером, когда Мира раскладывала на кровати варианты платьев для приема, я поймала себя на мысли, что вдруг не боюсь этого бала.

Наоборот.

Жду.

Потому что все слишком долго решалось за закрытыми дверями. За покоями. За шторами. За настойками. За внутренними коридорами и “заботой”.

А бал — это свет.

Люди.

Взгляды.

Порядок титулов.

Сцена.

И на этой сцене я собиралась стоять не как женщина, которую едва допустили к собственной жизни.

А как та, кого уже не получилось убрать.

— Вот это, — сказала я, останавливаясь на одном платье.

Мира подняла его бережно, почти с восхищением.

Темное серебро с холодным отблеском. Открытые ключицы, но строгий лиф, длинные узкие рукава, тяжелая юбка, которая красиво двигается, не делая женщину хрупкой. Не милая. Не мягкая. Не удобная.

— Вы будете в нем как… — начала Мира и замолчала.

— Как кто?

Она улыбнулась немного нервно.

— Как женщина, о которой потом не смогут сказать “я ее не заметил”.

Я подошла к зеркалу.

Представила этот зал.

Свет.

Музыку.

Ардена рядом.

Взгляды гостей.

И, возможно, Селесту где-то среди них — уже не в центре, но все еще опасную.

Бал, где все меняется.

Да.

Именно так.

Потому что после него уже нельзя будет делать вид, что я все еще просто тихая жена, которую удобно лечить от чувствительности.