Попаданка в тело ненужной жены - Юлий Люцифер

корректировались по личной просьбе матери. Формально — чтобы “снизить вашу тревожность и излишнюю чувствительность”. С его слов, это не считалось вредом. Он был уверен, что помогает удерживать вас в спокойствии.

Я смотрела на него молча.

Внутри не было ни удивления, ни даже ярости. Только то самое ледяное: я знала.

— А ловушки? — спросила я.

— Здесь он отрицает прямое участие. Но признал, что в доме несколько раз появлялись “внешние консультанты” по частным магическим задачам. И что одна женщина, приглашенная через круг Селесты, действительно работала с тонкими подавляющими узлами.

— Анэсса.

— Да.

Вот и почти готово.

Не суд.

Не признание всех.

Но уже каркас.

— И ваша мать? — спросила я.

Арден на секунду прикрыл глаза.

— Она не отрицает, что хотела сделать вас… спокойнее.

Я тихо повторила:

— Спокойнее.

Он кивнул.

— По ее словам, вы были слишком впечатлительны, не справлялись с положением, болезненно реагировали на холодность брака и могли стать угрозой и себе, и дому, если дар проявится неровно.

Я медленно усмехнулась.

— Какая прекрасная формулировка для насилия.

Он не возразил.

— Да, — сказал только.

— И что вы сделали?

Теперь он посмотрел прямо.

— Запретил ей приближаться к вашим покоям. Отстранил лекаря полностью. Орвина — под контроль Таллена. Селесте передано, что она покидает западное крыло и все внутренние комнаты дома до особого распоряжения.

Я вскинула брови.

— Ничего себе. Дом действительно переживает редкий приступ совести.

— Не совести. Контроля.

— А разве для вас это не одно и то же?

На этот раз он даже не попытался скрыть, как неприятно ему это слышать.

И правильно.

Слишком поздно спасать

Он подошел еще ближе.

Я не отступила.

— Я хочу, чтобы вы знали, — сказал он, — я не позволю этому продолжаться.

Я смотрела на него несколько секунд.

Потом ответила очень спокойно:

— Это звучит почти как обещание спасти.

— Возможно.

— Тогда не надо.

Он нахмурился.

— Что?

— Не надо пытаться сейчас становиться моим спасителем, милорд. Это слишком поздно и слишком удобно для вас.

Он замер.

А я продолжила:

— Вы можете остановить заговор. Можете закрыть доступ к моим покоям. Можете убрать лекаря, Селесту, даже собственную мать от моей двери. И это будет правильно. Но не путайте это с правом вдруг стать мужчиной, который якобы всегда был рядом.

Тишина стала тяжелой.

Но я уже не могла остановиться.

— Вы не были рядом, когда меня делали удобной. Не были, когда Эвелина пыталась сопротивляться. Не были, когда ей стало страшно настолько, что она начала сомневаться в самой себе. Не были даже тогда, когда ваш дом медленно стирал ее в покорность. Так что сейчас — пожалуйста — не надо говорить со мной так, будто вы меня спасаете.

Он слушал молча.

Очень прямо.

Очень тяжело.

И только после долгой паузы произнес:

— Я понял.

Я покачала головой.

— Нет. Вы опять хотите понять слишком быстро. А здесь цена была слишком высокой.

Что-то дрогнуло у него в лице.

Не гнев.

Не уязвленная гордость.

Сожаление.

Настоящее.

Темное.

Позднее.

И, наверное, именно потому я отвернулась к окну.

Потому что видеть это было опасно.

Позднее мужское сожаление — одна из самых коварных вещей в мире. Оно не возвращает утраченное. Но слишком хорошо умеет притворяться, будто еще может.

Что делать дальше

— Тогда скажите сами, — произнес он за моей спиной. — Что вам нужно сейчас.

Я долго не отвечала.

Смотрела во двор.

На снег.

На людей.

На серый холодный день.

Потом сказала:

— Мне нужно, чтобы вы перестали решать за меня, что для меня лучше. Перестали делать вид, что сила женщины — это либо угроза, либо ответственность, которую нужно срочно взять в мужские руки. И еще — мне нужно, чтобы вы поняли одну вещь.

— Какую?

Я обернулась.

— Я не хочу назад. Ни к той Эвелине, которую было удобно держать тихой. Ни к жене, которая мечется за вашим вниманием. Ни к той женщине, которая будет благодарна уже за то, что вы поздно начали видеть в ней человека.

Он смотрел, не перебивая.

— Ясно? — спросила я.

— Да.

— Хорошо.

Мы стояли молча еще несколько секунд.

Потом он спросил:

— А если я все равно хочу исправить хотя бы часть того, что было?

Вот тут я впервые за весь разговор по-настоящему устала.

Не от него.

От самой темы.

— Тогда начните не с меня, — сказала я тихо. — Начните с того, чтобы выдержать правду о себе. Это уже будет много.

Он ушел почти сразу после этого.

На этот раз — действительно тихо.

И только когда дверь закрылась, я позволила себе опуститься в кресло и прикрыть глаза.

Мира подошла не сразу.

Очень осторожно.

Словно боялась спугнуть что-то важное и хрупкое.

— Госпожа… вы не жалеете, что говорите ему так жестко?

Я открыла глаза.

— Нет, — ответила честно. — Потому что женщины слишком часто начинают жалеть мужчин в тот момент, когда им самим только-только перестало быть больно молчать.

Она присела у моих ног на ковер, как делала иногда в особенно тяжелые минуты.

— А вам его жалко?

Я долго молчала.

Потом сказала:

— Иногда. Но это не значит, что я должна дать ему право быть для меня поздней надеждой.

Мира кивнула.

А я посмотрела на записки Эвелины, лежащие на столе, и вдруг очень ясно поняла:

цена покорности — это не только то, что у тебя отнимают.

Это еще и то, сколько потом нужно сил, чтобы не продать себя обратно за первое же человеческое тепло.

Глава 18. Нити прошлого мира

В ту ночь мне снова снилась Земля.